Форум » ОФФТОП (Off Top) » Великие танцовщицы » Ответить

Великие танцовщицы

ШИ: Айседора Дункан Ученицы Айседоры

Ответов - 174, стр: 1 2 3 4 5 6 All

Школьник: http://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/1556570 Петипа, Мария Мариусовна 17(29).10.1857-16.01.1930 Мария Петипа родилась в семье знаменитый балетных танцоров Петербургской императорской труппы. Мать — знаменитая танцовщица Мария Сергеевна Суровщикова-Петипа, отец — прославленный балетмейстер Мариус Иванович Петипа, имя которого навсегда вошло в историю российского балетного искусства. Для балетной танцовщицы родиться в такой семье безусловное везение. С раннего детства Мария Мариусовна видела сцену и танцы, закулисная жизнь окружала её не только в театре, но и дома. Начала учиться классическому танцу у своих родителей, матери и отца. А когда чуть подросла — была принята в Санкт-Петербургское театральное училище, где её педагогом стал Х. П. Иогансон. В 1869 году её родители развелись, мать ушла с Петербургской сцены, но отец был главным балетмейстером Петербургской императорской труппы. В 1875 году поступила в балетную труппу императорского театра, поначалу работая на сцене Петербургского Большого Каменного театра, впоследствии в Мариинском театре. Семнадцатилетней балериной в 1875 году она дебютировала в главной партии в балете «Голубая георгина» на музыку Пуни, поставленным её отцом когда-то, 1860 году, для исполнения её матерью. Она ещё не раз будет танцевать в балетах своего отца, а какие-то партии он специально создавал для Марии. Начав карьеру как классическая солистка, Мария Петипа вскоре перешла на амплуа хараактерной танцовщицы, заняв в нем на долгие 30 лет ведущее положение в труппе. Критика отмечала, что она не была сильна в классических исполнениях, но в характерных танцах у неё не было соперниц. Этому способствовали и её природные данные: эффектная внешность и темперамент. Как пишет о ней в своей «Истории танца» Сергей Николаевич Худеков (Худеков С., История танцев, ч. 3, СПб., 1915): «Она танцовала больше руками и преимущественно стреляла глазами. Весёлая по природе, красивая артистка с постоянно приятною и симпатичною улыбкою была всегда очень оживлена и энергична на сцене». Она с равной увлеченностью и энергией танцевала венгерские, испанские, цыганские, русские и прочие национальные танцы и в балетных спектаклях, и в многочисленных танцевальных фрагментах в операх, выступая порой по 100 раз в сезон. Первая исполнительница партий: Фея Сирени («Спящая красавица», 1890, балетмейстер М. И. Петипа), Мария («Привал кавалерии» Армсгеймера, 1896; этот балет М. И. Петипа специально поставил для неё). Среди других ролей: Низия («Царь Кандавл» Пуньи), Кат-ти («Маркитанка» Пуньи). Исполняла танцы: венгерский («Лебединое озеро» и «Коппелия»), бедуинский («Зорайя»), испанский («Раймонда»), итальянский («Наяда и рыбак» Пуньи), полька («Жизнь за царя»). «Счастливая „сценическая судьба“, прекрасная фигура, поддержка знаменитого отца сделали её незаменимою исполнительницей характерных танцев, перворазрядною балериной, разнообразной в своём репертуаре. [….] всегда очаровательная, темпераментная, красочная», — писал о ней в «Материалах по истории русского балета» М. В. Борисоглебский (Борисоглебский М. В. (сост.). Материалы по истории русского балета, т. 1—2, Л., 1938—39). Худеков (Худеков С., История танцев, ч. 3, СПб., 1915) пишет о том, что среди балетных артисток Мария Петипа оставила после себя самое большое количество фотографий. В 1897, 1903, 1904 гастролировала в Париже, в 1899, 1901 — в Будапеште. Мария Мариусовна была замужем в гражданском браке за балетным артистом Сергеем Легатом, покончившим с собой в возрасте 29 лет (1875—1905). В императорской труппе Мария Петипа проработала до 1907 года. Окончив сценическую деятельность в 1907, до 1912 эпизодически время от времени выступала в концертах в Мариинском и частных театрах. В 1926 году уехала во Францию. В Париже она получила Орден Академических пальм — награду Франции за заслуги в образовании, науке и культуре. Там же, в Париже, она умерла в 1930 году в результате тяжелой болезни: как писалось, «после двух ударов паралича и буйного помешательства».

Школьник: Матильда Мадаева 02.11.1842-25.01.1880(1889) Матильда Николаевна Мадаева (урожденная Матрёна Тихоновна, в замужестве Голицына; 2 ноября 1842, Москва — 25 января 1880 или 1889, Петровское) — русская балерина, солистка Петербургской императорской труппы. Матильда Мадаева происходила из крепостных — самой низкой сословной группы в Российской империи. Ее ошеломляющая личная жизнь, превращение холопки из самых низов в сиятельную княгиню Голицыну, кружила головы и становилась пределом мечтаний и иллюзий не-скольких поколений балерин императорской труппы. Матильда Мадаева училась в Санкт-Петербурге в театральном училище, которое закончила в 1861 году и сразу поступила в балетную труппу петербургских императорских театров на амплуа характерной танцовщицы. Там она выступала в течение 17 лет (с 1861 по 1878 гг.)[. Среди исполненных партий: • «Конёк-Горбунок» — Царь-девица • 1874 — «Бабочка» — ведьма Гамза (постановка М. И. Петипа по хореографии М.Тальони) • 1875 — «Бандиты» на музыку Минкуса в хореографии М. И. Петипа — танцевальный дивертисмент • 1876 — «Приключения Пелея» Л. Минкуса, постановка М. И. Петипа • 1877 — «Баядерка», постановка М. И. Петипа — танец джамп • «Нимфы и сатир» • «Ливанская красавица» • «Дочь фараона» • «Фиаметта, или Торжество любви» Однако прославиться ей суждено было не только как балерине. Большим скандалом в петербургском обществе стал её брак с князем Михаилом Михайловичем Голицыным (1840—1918), представителем одного из знатнейших российских родов, офицером. Этот брак считался мезальянсом, так как супруги происходили из разных сословий, а по законам времени офицеры императорской армии не могли состоять в официальном браке с выходцами из низших сословий. И хотя женитьба не помешала Голицыну, как ни странно, дослужиться до генеральских чинов и стать генерал-адъютантом Свиты Его Величества, князь в конце концов предпочёл уйти в отставку, сделав выбор в пользу семьи. В браке у них родилась дочь Надежда (1866—1920), пережившая отца на два года. Сама балерина умерла раньше своего аристократического супруга и была похоронена в Москве, в Донском монастыре, рядом с другими Голицыными.

Школьник: http://dance-composition.ru/publ/ispolniteli/russkie_i_rossijskie_ispolniteli/lebedeva_praskovja_prokhorovna/24-1-0-883 Лебедева Прасковья Прохоровна 1839 — 20.1.1917 ЛЕБЕДЕВА Прасковья Прохоровна (1839 — 20.I.1917) — выдающаяся русская балерина. В 1846—1857 училась в Московской балетной школе (педагоги Ф. Н. Манохин (1822—1902) и Ф. Монтассю), была ученицей Гл. Ворониной. Во время своего пребывания в школе она не только регулярно исполняла главные партии в одиннадцати сложнейших балетах, но и с успехом гастролировала в Петербурге. Кроме того, Лебедева выступала в драме, в пьесе «Энгувильский немой». После выпуска, в 1858 году, дирекция отправила ее (вместе с Муравьевой) на казенный счет за границу для поправления здоровья. Возвратясь обратно, Лебедева до конца своей артистической деятельности была вынуждена постоянно выступать как в Москве, так и в Петербурге. Исполнительскую деятельность она со-вмещала с планомерными занятиями у Блазиса, Сен-Леона, Гюге и С. Соколова, упорно стремясь совершенствовать свое искусство. В 1865 году Лебедева поехала в Париж, где имела принципиальную договоренность о выступлении в Большой опере. После закрытого просмотра и подтверждения своего согласия на заключение с нею контракта, Лебедева, первая из русских танцовщиц, предъявила руководству Большой оперы определенные материальные требования - выступавшие до нее русские артистки обычно соглашались на любые предложения. Условия Лебедевой были приняты, но гастроли все же не состоялись, так как дирекция театра по каким-то причинам все время оттягивала их начало. По возвращении в Россию Лебедева вынуждена была согласиться на перевод в петербургскую балетную труппу, но при этом оговорила себе право одновременно регулярно выступать в Москве. В 1866 году танцовщица во время спектакля получила тяжелый ожог глаз неудачно включенным дуговым фонарем. Временная слепота сменилась значительной потерей зрения, заставившей ее навсегда покинуть сцену на девятом году службы. Лебедева сочетала совершенную по тому времени технику танца с выдающимся актерским дарованием и исключительной выразительностью. Некоторые критики часто упрекали ее в чрезмерном усложнении танца, называя ее новые технические движения «фоку-сами» и выражая мысль, что подобные танцы являются «не пластическим и не эстетическим искусством, а угождением безвкусью необразованной толпы». Впрочем, одновременно указывалось на «легкость и свободу», с которой танцовщица преодолевает все эти технические трудности. Незаурядные актерские данные артистки заставляли некоторых современников считать, что «рамка балета слишком тесна для таланта г-жи Лебедевой... ее настоящее место в драме». Часто, танцуя в балете, где не было большой драматической роли, она, по словам очевидцев, умела создать «роль и, так сказать, выдвинуть ее из-за исполняемых ею танцев». Говоря о ведении роли Лебедевой, критик писал: «Она ни на ми-нуту не изменяет высоте, на которой она держится во все продолжение своей роли, и по-тому публика ни на минуту не отрывает внимания от ее игры и танцев». О выразительности танцовщицы твердили все современники, постоянно подчеркивая, что она в каждый танец вносила «много смысла и много выражения», что «в пустую форму ей всегда удается вложить содержание, бездушное одухотворяется ее прикосновением» и что, «танцуя иногда довольно деланный танец, она не переставала жить на сцене и выражением лица порою как будто влагала в танец мысль, которой сам по себе не заключал он». Характеризуя Лебедеву как танцовщицу-актрису, Блазис писал: «Жестами. и игрою физиономии она выражает все так, как бы это было выражено словами. Даже в игре ее физиономии есть много чего-то такого, ...чего не выразишь словами... то же самое можно сказать и об ее танцах, живописных, блестящих, страстных и упоительных, когда этого требует роль». Искусство Лебедевой, преисполненное жизнерадостности, бодрости и человечности, дополнялось исключительным обаянием и редкой миловидностью танцовщицы. "Богатыми имениями славились наши края. И почитай, в каждом театр домашний. Одним таким поместьем владел господин Шиловский. Сам мужчина видный, обходительный, больших музыкальных способностей. С Чайковским дружбу водил. Женат он был на балерине Прасковье Лебедевой. Женщина красоты необыкновенной и танцевала как богиня. Вот как-то персидский шах приехал в Россию представляться двору царскому. При свите и подарках богатейших. Как у нас оказался, неведомо, а что от красоты и танца хозяйки чуть умом не сдвинулся – точно. Много богатства предлагал и к ногам шаль изумительной работы и ценности великой бросил. Только зря все дары пропали. Любила артистка своего мужа очень и не позарилась на роскошь замор- скую. А при дворе, прослышав про этакое Шахское безрассудство, долго дулись на балерину. Ей в Питере заглавных ролей не давали, она и ушла из трупы. Это все зависть женская. Она что при царском, что при крестьянском дворе – все едино. Каждой хочется самой красивой быть."


Школьник: Лидия Николаевна Гейтен 02(14).05.1857-20.02.1920 Лидия Николаевна Гейтен (2 (14) мая 1857 — 20 ноября 1920, Москва) — русская балерина. Девочкой была принята в Московское театральное училище при императорской труппе; заканчивала класс педагога Густава Легата. Учащихся готовили к сцене с самого начала, и они выходили в небольших детских партиях на сцену, принимая участие в постановках императорской труппы. Лидии Николаевне успех сопутствовал с ранних лет: уже в первой же своей небольшой детской роли Поваренка в «Дон Кихоте» в 1869 году (премьера прошла 14 декабря 1869 года в московском Большом театре в бенефис А. И. Собещанской в главной партии Китри) она заявила о себе как о талантливой танцовщице. И уже начиная со следующего года, была назначена выступать в главных партиях — и это будучи ученицей: в балетах «Трильби» — в 1870 году, «Эсмеральда» — в 1872 году, «Катарина, дочь разбойника» — в 1874 году. Закончив обучение в 1874 году, юная Лилия Гейтен сразу была принята солисткой в Московскую императорскую труппу. Однако к работе на сцене приступила не сразу: она была командирована за границу за казенный счет для совершенствования. На сцене московского Большого театра она исполнила множество партий классического репертуара, прослужив там до 1893 года, принимая немалое участие и в гастрольных по-ездках, в том числе зарубежных (в 1887 году — в лондонском театре «Ковент-Гарден»). Даже когда в 1883 году московская императорская балетная труппа была значительно сокращена, а Лидии Гейтен как прославленной солистке было предложено переехать в Петербург и перейти Петербургскую императорскую труппу, она отказалась, сославшись на необходимость сохранения московской балетной школы. Обе русские балетные школы (петербургская и московская) к этому времени получили разное развитие: петербургский балет как приближенный к императорскому дому носил официозный характер высоко-парного танца, в то время как более демократическая московская труппа изучала народный танец, внедряя его элементы в классический балет, совершая тем самым новое явление балетного искусства. Репертуар Лилия Гейтен практически несла на себе почти весь репертуар московской императорской балетной труппы. Среди ее ролей: • 1882 — Сванильда — «Коппелия» (впервые в России, балетмейстер Йозеф Гансен по хореографии А. Сен-Леона) • 1887 — Китри-Дульцинея — «Дон Кихот» (постановка А. Н. Богданова, перенос хореографии М. Петипа) • Гитана — «Гитана, испанская танцовщица» • Сандрильона — «Волшебный башмачок» • Медора — «Корсар» • Низия — «Царь Кандавл» • Фенелла — «Фенелла» • Жизель — «Жизель» • Одетта и Одиллия — «Лебединое озеро» • Сатанилла — «Сатанилла» в постановке балетмейстера Фредерика Малаверня по хореографии Мазилье и Петипа • 1892 — Аспиччия — «Дочь фараона» — возобновление в качестве балетмейстера совместно с Н. Ф. Манохиным по хореографии Петипа В 1894 году, она, создав собственную труппу как антрепренер, гастролировала по России. В 1895 году Лидия Гейтен облюбовала летнюю сцену в московском саду «Аквариум», где выступала в балетных дивертисментах. Больше на сцену Большого театра она не вернулась. Но после ухода со сцены преподавала в Московском хореографическом училище. Скончалась во время послереволюционной разрухи в голодной и холодной Москве, 20 ноября 1920 года. Мужем Лидии Гейтен стал артист той же Московской императорской труппы, певец Александр Львович Шарпантье, который был сыном известного русского певца Льва (Леона) Леонова, настоящая фамилия которого была Шарпантье и который сам приходился сыном выдающемуся ирландскому музыканту, прибывшему на работу в Российскую империю и оставшемуся навсегда в России Джону Филду. Дочь Л.Н. Гейтен и А. Л. Шарпантье: балерина Елизавета Александровна Шарпантье (1881—1950).

Школьник: Любовь Петровна Радина 02(14).02.1838-03.1917 Любовь Петровна Радина (2 (14) февраля 1838, Петербург — март 1917, Петербург) — артистка балета Петербургской императорской труппы. Любовь Радина родилась в Петербурге в семье драматического актёра Петербургского отделения императорских театров П. Д. Радина. Как часто бывало в артистических семьях, ее вслед за ее старшей сестрой Софьей (1830—1870) отдали учиться в театральную школу при императорской труппе. Обе сестры стали балеринами, характерными танцовщицами, однако артистическая судьба Софьи Радиной закончилась очень скоро — поступив в Петербургскую императорскую труппу, оставила сцену в возрасте 22 лет. Любовь Радина обучалась в Петербургском театральном училище на балетном отделении. Среди ее педагогов были известные французские танцовщики, преподававшие в России: Фредерик Малавернь, Эжен Гюге. По окончании училища она была принята в Петербургскую императорскую балетную труппу, успешно дебютировав в 1855 году в главной партии балета «Армида», заменив блиставшую в этой роли Фанни Черрито. Так, на сцене императорского театра она проработала тридцать лет, с 1855 до 1885 года, на сцене Большого Каменного, а затем Мариинского театров. Она сразу получила известность и одобрение театральной критики и как классическая танцовщица, и как исполнительница мимических ролей[2]. В течение десяти лет, 1870—1880 гг., Любовь Радина была ведущей исполнительницей характерных танцев. Критика отмечала: «Выдающийся успех имела в танцах характерных, требующих огня и увлечения, но отличалась и в мимических ролях», «Исполняла классические партии, требовавшие серьёзной техники и мимической игры… Критика высоко оценивала также ее исполнение танцев в балетах». В 1885 году Любовь Петровна Радина ушла со службы. Ее торжественно проводили на театральной сцене, где она в последний раз исполнила фрагменты из своих любимых бале-тов, в которых блистала в течение долгих тридцати лет. От императорской семьи ей был преподнесен подарок — бриллиантовая брошь, а от имени сослуживцев по труппе артист Т. А. Стуколкин преподнес серебряный венок. По поводу окончания ее творческой деятельности А. А. Плещеев писал в своей документальной книге «Наш балет»: «Любителям балета пришлось 1 февраля снова прощаться с одною из талантливых представительниц нашей труппы. После тридцатилетней службы сцену оставляла не увядавшая красавица Любовь Петровна Радина, принадлежавшая, если так можно выразиться, к боевым артисткам петербургского балета, которые поддерживали его славу и способствовали его процветанию. Почтенная артистка в характерных танцах проявляла такой темперамент, такое страстное и бурное увлечение, что приводила в неистовый восторг и молодость, и старость. Тех же результатов она достигла и в мимических ролях. Флегматичные характеры не входили в сферу ее таланта <…>. Любовь Петровна была чужда зависти и закулисных интриг и обожало искусство». Как водилось у служивших на казенном попроще, она до самого конца получала пенсию от Дирекции императорской труппы. Точной даты о ее кончине найти не удалось; известно, что она умерла в марте 1917 года, то есть Октябрьская революция и все последующие безобразия, в результате которых пенсия старым артистам перестала поступать, ее не коснулись. Репертуар • 1855 — «Армида» • «Сатанилла, или Любовь и ад» — Сатанилла • 1858 — Корсар, балетмейстер Ж. Перро — Гюльнара • 1860 — «Пакеретта», балетмейстер А.Сен-Леон — танец • 1862 — «Сирота Теолинда, или Дух долины», балетмейстер А.Сен-Леон • 1862 — «Дочь фараона», балетмейстер М. И. Петипа — Рамзея • 1864 — «Конёк-горбунок», балетмейстер А. Сен-Леон — танец • «Катарина, дочь разбойника» — Катарина • «Жизель» — Мирта • 1871 — «Дон Кихот», балетмейстер М. И. Петипа — танец испанская шикка (первая исполнительница) • 1872 — «Камарго», балетмейстер М. И. Петипа — мавританский танец (первая исполнительница) • 1874 — «Бабочка», балетмейстер М. И. Петипа — малабарская пляска (первая исполнительница) • 1875 — «Бандиты» на музыку Минкуса в хореографии М. И. Петипа — танцевальный дивертисмент • 1876 — «Приключения Пелея», балетмейстер М. И. Петипа — вакхический танец в паре с Ф. Кшесинским (первая исполнительница) • 1877 — «Баядерка», балетмейстер М. И. Петипа — индусский танец (первая исполнительница) • 1878 — «Роксана, краса Черногории», балетмейстер М. И. Петипа — черногорский танец (первая исполнительница) • 1880 — «Дева Дуная», балетмейстер М. И. Петипа — танец чардаш (первая исполнительница) • 1881 — «Зорайя», балетмейстер М. И. Петипа — абиссинский танец (первая исполнительница) • 1883 — «Кипрская статуя» — Рамис • «Ночь и день» — Казачка • «Руслан и Людмила» (танцевальная сцена, балетмейстер А. Н. Богданов)

Школьник: Марфа Николаевна Муравьёва 29.06.1838-27.04.1879 Марфа Николаевна (Никифоровна) Муравьёва (29 июня 1838, Москва — 27 апреля 1879, Санкт-Петербург) — балерина российской императорской труппы. Марфа Муравьёва родилась 29 июня (11 июля) 1838 года в семье вольноотпущенного крепостного в Москве. Училась же в Петербурге, в Санкт-Петербургском театральном училище при императорских театрах, куда поступила в возрасте шести лет. Туда в то время обычно принимали детей из небогатых семей, где ученики жили и обучались за счет императорской казны. Занималась в классах у Фредерика, Э. Гюге, М. И. Петипа, Д. С. Лопухиной. Исключительные танцевальные способности у Марфы Муравьевой проявились рано, и будучи ещё ученицей она выходила на сцену в ответственных танцевальных детских партиях: в 1848 году десятилетней девочкой Муравьева танцевала партию амура в балете Жюля Перро «Мечта художника» на музыку Цезаря Пуньи и Орсиньи, и тогда же она по-лучила личное благословение выдающейся балерины Фанни Эльслер, предрекшей ей великое будущее. Чуть позже она вышла на сцену в балете того же хореографа «Мраморная красавица». В 1850 году, двенадцатилетней воспитанницей театрального училища, юная танцовщица уже покорила зрителей солированием в классическом па под сопровождение кордебалета. Постепенно репертуар юной танцовщицы усложнялся и, продолжая учиться, она уже была исполнительницей нескольких постановок Петербургской императорской труппы. В 1858 году она закончила учебу и была зачислена в состав Петербургской балетной труппы первой танцовщицей, Петербургская дирекция императорских театров с самого начала выдвинула её на место ведущей балерины. К этому времени за её плечами было уже несколько балетных партий. После выпуска в 1858 году она вместе с московской выпускницей Прасковьей Лебедевой была отправлена за границу для поправки расшатанного частыми выступлениями здоровья. Возвратившись в Россию, Марфа Муравьева прочно заняла место ведущей танцовщицы петербургской балетной труппы. Марфа Муравьева блистала в постановках Артура Сен-Леона, на тот момент — главного балетмейстера Петербургской императорской труппы. «Огненность» ее танца ценили и зрители, и критики. Поэт Аполлон Григорьев сказал о Марфе Муравьевой: «Да-с! чуть что не в мышиные жеребчики я записался ради этого светлого явления в мире искусства, все карточки ее различных метаморфоз в „Теолинде“ имею, биноклем даже думаю обзавестись, потому что непристойно же занимать вечно у приятелей сие театральное орудие…». Тем не менее мемуарист Михаил Лонгинов оставил такой ее портрет: «…движения ее как будто принуждены, особенно когда она действует руками; в них заметна какая-то угловатость и неловкость. Мимика и пантомима ее почти ничтожны. Но в чем действительно г-жа Муравьева является первостепенным талантом, это в технике танцев … Всё, что она делает, танцуя на носках, изумительно, превосходно и осыпается рукоплесканиями. Всё остальное — очень посредственно и принимается или холодно, или даже вовсе не обращает на себя внимание зрителя». На Петербургской сцене Марфа Муравьева оказалась соперницей Петипа-Суровщиковой (первая жена прославленного балетмейстера М. И. Петипа): эти две прекрасные балерины разделили балетную публику Петербурга на два враждующих лагеря: одни симпатизировали Муравьевой, другие предел танцевального совершенства видели в Суровщиковой, о чём подробно рассказывается в балетных хрониках. Сохранились воспоминания С. Н. Худекова: имена обеих балерин стали буквально олицетворением русского балета и даже упоминались в веселом водевиле, шедшем в Александринском театре «Девять невест и ни одного жениха» (возможно, опечатка: имелась в виду оперетта Ф.фон Зуппе «Десять невест и ни одного жениха», русский перевод Н. И. Кули-кова, премьера на сцене Александринского театра состоялась 6 мая 1864 г.), тем пелось: Муравьева, Петипа Не пропляшут это па! Поклонники Марии Суровщиковой-Петипа обиделись, что их кумира поставили на второе место и потребовали такой переделки: Петипа и Муравьева Не пропляшут па такого. Дело кончилось тем, что двустишие исполнялось дважды — в двух вариантах. Л. Д. Менделеева-Блок отмечала, что Мария Петипа-старшая и Марфа Муравьева — «две крайности танца, две равные в славе звезды русского балета, до конца века ориентировавшие в том или другом направлении последующие поколения». Более того, талант двух выдающихся танцовщиц оказался столь примечателен, что впервые у администрации императорских театров появилась идея отказаться от приглашения на Петербургскую сцену дорогостоящих европейских балетных звезд: в 1862 году с этой инициативой выступил аж сам директор обер-гофмейстер А. И. Сабуров — это было величайшим признанием отечественного балета. Вместе с тем она довольно часто выступала в Москве. Первый её спектакль в московском Большом театре состоялся в 1860 году и сопровождался большим успехом. В 1860—1862 гг. она работала в московском Большом театре, затем снова в Петербурге (до 1865). Однако приезды в московский театр всё равно были частыми, но, как правило, они шли в отсутствие ведущей московской танцовщицы Прасковьи Лебедевой: когда одна гастролировала в Петербурге, другая те же партии исполняла в Москве. Историк балета Ю. А. Бахрушин в книге «История русского балета» (М., Сов. Россия, 1965, 249 с.) писал: «Наезды Муравьевой в Москву обычно происходили тогда, когда ведущая московская танцовщица Лебедева уезжала на гастроли в Петербург». Творчество этих двух талантливых балерин-ровесниц тесно соприкасалось. В 1862 году Марфа Муравьева после закрытого просмотра выступала на гастролях в Париже в Гранд-Опера, где по контракту она танцевала в балете «Жизель». Предложение гастролировать в Париже исходило непосредственно от директора Парижской Оперы Эмиля Перрена, но сомнений не было: покровительство своей постоянной исполнительнице оказывал балетмейстер А.Сен-Леон. Муравьева получила отпуск в Петербургской труппе в начале марта и шестимесячный контракт с оговоренным жалованьем в 2632 франка ежемесячно в Парижской Опере, а летом 1863 года была объявлена парижской театральной критикой первой танцовщицей Европы. Её выступления прошли столь успешно, что после этого дирекция императорских театров ее отправляла ещё дважды гастролировать в Париже: в 1863—1864 гг. В 1863 году она там выступала в балете «Жизель», в 1864 — «Немея, или Отомщенная любовь». Возвратившись в 1864 году из Франции в Петербург, она вновь работала на сцене Большого Каменного театра. Среди ее крупных ролей этого периода — исполнение роли Царь-девицы в новой постановке Артура Сен-Леона «Коньке-Горбунке» композитора Ц. Пуни. Это была её последняя роль. Спустя несколько месяцев после первого представления ба-лета ее жизнь круто изменилась: в 27 лет балерина вышла замуж за предводителя дворянства Санкт-Петербургского уезда, офицера императорской армии господина Н. К. Зейферта и по законам того времени, полного сословных несовместимостей, вынуждена была уйти из театра. Она танцевала всего шесть лет. Но и долгого семейного счастья ей тоже не было отпущено. Марфа Николаевна прожила в счастливом браке 14 лет. Умерла Марфа Муравьёва от чахотки в возрасте 40 лет в Санкт-Петербурге 15 (27) апреля 1879 года. Похоронена на Новодевичьем кладбище Санкт-Петербурга. Вдовец пожертвовал Театральному училищу живописный портрет балерины и 2500 руб-лей золотом. Проценты с этой суммы составляли премию, которой поощрялась лучшая выпускница. Так Н. К. Зейферт пожелал увековечить память о своей рано умершей супруге. Исполнительница партий • 1857 — Пери — «Пери», балетмейстер Ж. Коралли • 1858 — Фатьма — «Мраморная красавица», музыка Пуньи, балетмейстер Ж.Перро • 1858 — «Брак во времена Регентства», балетмейстер М.Петипа • 1859 — Наяда — «Наяда и рыбак», музыка Пуньи, балетмейстер Ж.Перро • 1859 — «Сальтарелло, или Страсть к танцам», балетмейстер А. Сен-Леон • 1861 — Метеора — «Метеора, или Долина звёзд» Пинто и Пуньи, балетмейстер А. Сен-Леон • 1862 — Теолинда — «Сирота Теолинда, или Дух долины», музыка Пуни, премьера состоялась в бенефис Марфы Муравьевой (первая исполнительница) • 1862 — Жизель — «Жизель», партия Жизели считалась ее лучшей. • 1863 — «Севильская жемчужина» • 1864 — Пакеретта — «Пакеретта», балетмейстер А. Сен-Леон • 1864 — Фиаметта — «Фиаметта, или Торжество любви», музыка Л.Минкуса, балетмейстер А.Сен-Леон (первая исполнительница) • 1864 — Царь-девица — «Конёк-Горбунок», музыка Цезарь Пуни (Пуньи), балетмейстер А.Сен-Леон (первая исполнительница; в собственный бенефис) Сатанилла — «Сатанилла» композиторов Ребера и Бенуа, балетмейстер.

Школьник: Анна Иосифовна Собещанская 03(15).01.1842-22.11(05.12).1918 Анна Иосифовна (Казимировна) Собещанская, в замужестве Гиллерт (3 (15) января 1842, село Спасское-Лутовиново, Орловской губернии, Российская империя — 22 ноября (5 декабря) 1918, Москва) — балерина московской императорской труппы, потом балетный педагог. Обучалась в Московском театральном училище, педагог К. Блазис. На сайте училища навсегда её имя вписано в число выдающихся выпускников. Начала принимать участие в спектаклях, как и другие учащиеся театральной школы, еще в детстве — будущих артистов таким образом приучали к сцене. Однако учащиеся обычно выходили в небольших массовых сценах, только избранным — самым талантливым — доводилось исполнять сольные партии еще будучи учениками. Среди этих избранных была и ученица Анна Собещанская. Ещё ученицей она выступала в Большом театре, исполняя непростые ведущие партии Гитаны («Гитана, испанская цыганка»), Жизели («Жизель») — не каждая взрослая балерина назначалась на подобные роли. Советский историк балета Ю. А. Бахрушин в книге «История русского балета» (издательство «Советская Россия», Москва, 1965, 249 с.) писал о начале карьеры этой будущей прославленной балерины: Анна Иосифовна Собещанская (1842—1918) ещё в школе выделялась из числа своих сверстниц способностями и внешними данными. За два года до выпуска ей, по москов-ским традициям, было поручено ведение балетов «Гитана» и «Жизель». Восемнадцати-летняя воспитанница успешно справилась с задачей. К моменту выпуска в 1862 году Собещанская была уже хорошо подготовленной танцовщицей. Окончив училище в 1862 году, Анна Собещанская навсегда связала свою сценическую деятельность с московской императорской труппой, прослужив там в течение 1859—1879 гг. и исполнив множество балетных партий. Мужем ее стал тоже артист Московской балетной труппы, представитель известного польского артистического семейста, Виктор Станислав Гиллерт или Александр Гиллерт — точных данных нет; известно только, что это будущий первый исполнитель партии принца в первой постановке «Лебединого озера», но сведения, который из братьев, — варьируются. А вот жалованье ей было положено, увы, совсем небольшое — всего-то 600 рублей в год (для сравнения: прима петербургской императорской труппы Екатерина Оттовна Вазем несла своё искусство за 6000 рублей в год, плюс 35 рублей за каждый спектакль, плюс ежегодный полубенефис и три месяца отпуска с сохранением содержания; композитор Людвиг Минкус работал императорской труппе за 4000 в год). На гонорары артистам часто влияли не их таланты и количество выходов на сцену — а совсем другие, обычно личные решения дирекции, а нравы в императорских труппах традиционно складывались чудовищные и унизительные. Так что — судя по всему, у талантливой и признанной примы московской труппы явно не сложились отношения с кем-то из влиятельных вельмож, заступников же не находилось. Тем не менее ее авторитет как примы был все равно непоколебим. С самого начала, сразу после училища она прочно заняла амплуа первой танцовщицы. В первых же своих работах юная балерина стала заменять солистку императорского балета П. П. Лебедеву. А вскоре на сцене московского Большого театра балеты ставились уже сразу на нее. Особая история связала ее имя с историей балета «Лебединое озеро». Первая постановка «Лебединого озера» Несчастья первой постановки балета «Лебединое озеро» начались с конфликта между балериной Анной Собещанской и композитором Петром Чайковским, разрешившегося не только примирением, но и полными взаимными симпатиями. Собещанская была назначена исполнять партию Одетты-Одиллии в самой первой постановке балета балетмейстером Венцеля Рейзингера (постановка признана неудачной и особо долго не продержалась), но наотрез отказалась от роли, разругавшись с композитором. На роль тогда срочно была назначена другая прима московской императорской труппы П. М. Карпакова, которую почему-то советский театровед Ю. А. Бахрушин в книге «История русского балета» (М., Сов. Россия, 1965, 249 с.) назвал малоопытной молодой танцовщицей, хотя она к этому времени уже прочно обосновалась солисткой московского балета. О развитии конфликта подробно написал Ю. А. Бахрушин в книге «История русского балета» (М., Сов. Россия, 1965, 249 с.): «Отказ Собещанской был вызван тем, что композитор не написал для нее в 3-м акте ни одного танцевального номера — она участвовала только в танцах невест. В связи с этим Собещанская поехала в Петербург и попросила Пе-типа поставить специально для нее соло на музыку Минкуса в 3-м акте „Лебединого озера“. Петербургский балетмейстер охотно исполнил её желание, но Чайковский наотрез отказался включать в свой балет музыку другого композитора, предлагая написать свою собственную. Однако балерина не желала изменять танца, поставленного для неё в Петербурге. В конце концов недоразумение было улажено: Чайковский согласился написать свою музыку для этого номера, такт в такт совпадающую с музыкой Минкуса. Собещанской настолько понравилась эта музыка, что она уговорила композитора сочинить ей ещё и вариацию, что также было выполнено Чайковским. Собещанская танцевала только в третьем спектакле и рассматривала написанные для неё танцевальные номера как свою собственность, а потому на премьере, где выступала Карпакова, эти танцы не исполнялись». Бахрушин пишет, что Собещанская участвовала лишь в третьем представлении. Сайт Большого театра сообщает, что Анна Собещанская, которая должна была танцевать премьеру, в результате всех треволнений, была допущена даже не к третьему, а только к четвертому представлению, а в трех первых спектаклях выступала Карпакова. На вводе Собещанской именно в четвертый спектакль настаивает и сайт «Маленькая балетная энциклопедия»: «Начиная с четвертого спектакля в спектакль вошла Собещанская. Её исполнение было оценено прессой несколько выше, высказывались даже недоумения, почему не ей, первой балерине труппы, была доверена премьера». Но при всех случаях именно так родился маленький шедевр Чайковского — музыка к «чёрному» па де де, дуэту Одиллии и Принца Зигфрида. В течение какого-то времени главные танцевальные партии Одетты-Одиллии исполняли обе балерины поочередно — П. М. Карпакова и А. И. Собещанская. Для Анны Собещанской эта роль оказалась последней: через год после того случая она была неожиданно уволена. Полина (Пелагея) Карпакова после увольнения Собещанской заняла её место. С 1879 года, покинув сцену Большого театра, Анна Собещанская продолжала жить в Москве и занималась частной педагогической практикой. У нее учились многие артисты балета Большого театра. До глубокой старости преподавала, в том числе в частной школе Л. Нелидовой. Умерла Анна Собещанская 22 ноября (5 декабря) 1918 года в Москве. Репертуар • Гитана — «Гитана» • Жизель — «Жизель» • Катарина — «Катарина, дочь разбойника» • 1863 — Фиамма д’Амор (Саламандра) — «Фиаметта» (под названием «Пламя любви, или Саламандра») • 1866 — Маргарита — «Фауст», балетмейстер К.Блазис с использованием хореографии Ж. Перро • Галатея — «Пигмалион» • Царь-девица — «Конёк-Горбунок» • Наяда — «Наяда и рыбак» • 1867 — Гений папоротника — «Папоротник, или Ночь под Ивана Купалы», балетмейстер С. П. Соколов, первая исполнительница • «Последний день жатвы», балетмейстер С. П. Соколов • 14 декабря 1869 — Китри — «Дон Кихот», балетмейстер Мариус Петипа специально для Анны Собещанской, премьера прошла в ее бенефис • Аспиччия — «Дочь фараона» • Низия — «Царь Кандавл» • Сандрильона — «Волшебный башмачок» • Пери — «Пери» • Сатанилла — «Сатанилла» композиторов Ребера и Бенуа, по хореографии Ж. Мазилье • 1877 — Одетта-Одиллия — «Лебединое озеро» (первая постановка) Выступала также в танцевальных сценах в операх и дивертисментах. О балерине Значение Анны Собещанской для русской сцены оказалось столь огромно, что теоретики и историки балета не могут не упоминать ее имени. Блазис Kарло, итальянский танцовщик, прослуживший какое-то время главным балетмейстером московской императорской труппы и преподававший в 1861—1863 гг. в Московском театральном училище, где его ученицей была Анна Собещанская, посвятил ей, тогда еще начинающей танцовщице, главу из своей книги «Танцы вообще. Балетные знаменитости и национальные танцы», 1864 г. // третья часть «III. Хореографические звезды императорских Московских театров» (глава называется: «Девица Анна Собещанская»). Энциклопедия «Русский балет», автор А. А. Соколов-Каминский, пишет о Анне Собещанской: «Развивала реалистич. традиции рус. хореогр. школы, стремилась к созданию драматически выразительных сценич. образов». Ю. А. Бахрушин в книге «История русского балета» (М., Сов. Россия, 1965, 249 с.) писал: «Она не обладала эмоциональностью Лебедевой, и, кроме того, ей мешал небольшой рост, однако она не только восприняла все лучшие черты своих предшественниц, но и развила их. Так, будучи сильной танцовщицей и хорошей актрисой, Собещанская первая отступила от общепринятых правил и, выступая в балетных партиях, стала применять характерный грим. Блазис, наблюдавший Собещанскую в начале её деятельности, писал, что она „восхитительна как танцорка и, как мимистка“ и что в её танцах „видна душа, она выразительна“ и иногда доходит даже до „исступления“. Позднее другой современник утверждал, что „не трудностью прыжков и быстротою оборотов производит она наилучшее впечатление на зрителя, но цельным созданием роли, в которой танец является истолкователем мимики“. После ухода Лебедевой Собещанской удалось занять первое место в московской балетной труппе, хотя петербургская дирекция стремилась выдвинуть своих ставленниц на главное положение в Большом театре».

Школьник: http://probalet.info/varvara-nikitina Варвара Никитина 28.09(10.11).1857-02.11.1920 Первая и надолго непревзойдённая исполнительница партии Сванильды на Мариинской сцене – Варвара Никитина – создала, как утверждают критики, очень милый поэтический образ, полный простоты и чисто ребяческой наивности. В танцах Никитина подкупала грацией, легкостью и оживлением. Её танцы во втором действии вызывали неудержимый смех. Многочисленны хвалебные отзывы о блестящем исполнении мазурки и чардаша на петербургской сцене. Они часто повторялись по требованию публики. Решающую роль в успехе русской постановки сыграли не только выдающиеся солисты, но и превосходный кордебалет. Вся хореографическая культура России и талант М. Петипа сделали, по-видимому, эту постановку «Коппелии» и хореографически и исполнительски богаче её первой версии. К сожалению, постановка М. Петипа в её первоначальном виде сохранилась в репертуаре Мариинского театра лишь до 1893 года. Балет возобновил Э. Чекетти для П. Леньяни в 1894 году в несколько изменённом виде. Декорации были сделаны заново Андреевым, Ламбиным и Лефогтом, новые красочные костюмы – Е. Понамарёвым. Однако, несмотря на лучшее художественное оформление, эта версия была, по мнению рецензентов, значительно слабее первоначальной. Она просуществовала на сцене Мариинского театра вплоть до 1926 года, сохранив в целом верность стилю первоначальной постановки М. Петипа.

Школьник: http://great-woman.ucoz.net/news/marija_taloni/2015-04-13-33 Мария Тальони 23.04.1804-22.04.1884 Едва ли кому ещё из артисток балета XIX века выпала на долю такая слава, такое единодушное поклонение, как Марии Тальони. Имя её гремело по всей Европе. У актёров той эпохи в строгом смысле родины не существовало, они по самой своей сути являлись космополитами, гражданами «всего мира» и свободно кочевали, преодолевая границы и страны. Семья Тальони не представляла собой исключения, с незапамятных времён её родственники обручились с Терпсихорой и верно служили этой музе. Филиппо Тальони актёрская судьба забросила в Стокгольм, где он влюбился в красавицу-дочку знаменитого шведского певца Карстена и немедленно женился. Балет, в том виде, каком мы знаем его сегодня, многим обязан Филиппо. Именно Тальони реформировал устаревшие приёмы. До него балет по большей части состоял из пантомимы, Тальони же главным выразительным средством сделал танец. Филиппо первым вознёс танец на небывалую высоту и показал, что муза Терпсихоры легко может справиться со сложнейшими задачами настоящего искусства: сделать зримыми тончайшие движения души, передать нюансы самого интимного чувства. Так получилось, что слава отца потонула в громком успехе его дочери, да и могло ли быть иначе — Мария стала зримым и совершенным воплощением романтического идеала своей эпохи, она всё-таки была артисткой, кумиром публики, всегда была на виду, а труд её отца могли понять лишь немногие посвящённые. Вскоре после женитьбы Филиппо с молодой супругой отправились в Германию, где и родилась первая их дочка Мария. Воспитанием и образованием будущей знаменитости занимался, по-видимому, отец. Вероятно, Филиппо рано разглядел в своём чаде «искру Божью» и решил, что не стоит упускать такого подарка судьбы. Он оберегал дочку от любой напасти, но пуще всего заботился Филиппо о её реноме, ибо понимал, что для артистки в глазах поклонников подчас главным становится полное слияние с воплощаемым образом. Романтические, полумистические героини балерины требовали репутации непорочной девственницы, и отец усердно следил «за чистотой» сего мифа. Уже в первом спектакле Мария поразила зрителя своим необычным костюмом, который, кстати, впоследствии никогда не изменялся. Она надела платье, прикрывавшее колени. Австрийский принц однажды спросил её, отчего она не носит коротких юбок. «Разве бы Вы позволили, — возразила Мария, — вашей супруге или дочери показаться в таком платье?» Принц не нашёлся с ответом. Ну а какой бы настоящий мужчина нашёлся?.. Филиппо лично взялся учить дочь искусству танца. В 1822 году надежда семьи, Мария, дебютировала на сцене венской оперы в балете, сочинённом специально для этого случая отцом, «Приём молодой нимфы ко двору Терпсихоры». Юное дарование, как видно, пришлось ко двору привередливой музы. С первых шагов артистка поразила даже искушённых зрителей своей непосредственностью, виртуозной техникой, исключительной грацией, а самое главное — новшествами в хореографии. По преданию, Мария, выйдя на сцену, от волнения забыла всё то, что ей положено было исполнить и, под влиянием минутного вдохновения, стала импровизировать, да так удачно, что буквально на глазах породила новый балет. Но все эти измышления из области театральных легенд — ничего больше. В действительности Мария всю жизнь была гениальной исполнительницей гениальных замыслов своего отца. Для современников их имена сливались в одно понятие. Однажды на престижном парижском приёме к Тальони обратился один высокопоставленный, но неловкий гость ответил: «Вы должны гордиться тем, что подарили свету такой талант; что же касается до жизни, то ею ваша дочь обязана самой себе». Стоявшая неподалёку мать танцовщицы, оскорблённая, что её не замечают, несмотря на привлекательную внешность, вмешалась: «А меня-то, милостивый государь, считаете за ничто при создании этого шедевра!» Слава Тальони распространялась по всей Европе так стремительно, что даже серьёзные критики не в состоянии были трезво оценивать искусство знаменитой балерины. В отличие от других великих Марии практически не пришлось проливать слёзы над газетами, сетуя на несправедливость журналистов. Общий тон высказываний по поводу Тальони чаще всего был восторженным. Композиторы посвящали балерине свои произведения, сохранилось множество рисунков, изображающих «живую Терпсихору», ну а поэты, конечно, старались пуще всех — десятки мадригалов, од, куплетов сложено в честь Марии. Автор, избравший себе псевдоним М. Поднебесный, издал в 1838 году брошюру в четыре листочка с одним-единственным стихотворением, называвшимся: «Тальони — Грация». Мы видим чудо из чудес! Слетела Грация с небес, Европу всю обворожила Своей волшебною игрой, Движений чудною красой, И в танцах идеал явила. Смотреть на Грацию — восторг! Шаги, прыжки и все движенья - Язык пленительный без слов, Язык любви и вдохновенья. Кто в танцах выразит живей Восторг любви и пыл страстей? Является ли дева рая Гитаной, девою Дуная, Качучей — дочерью степей, Или волшебницей Сильфидой: Пленительна во всяком виде! Все Грацию мы видим в ней!.. Как всякое прославление этот опус гораздо объемнее, чем мы его тут привели, но общая влюблённость публики выражена в этих строчках достаточно недвусмысленно. С именем отца и дочери Тальони связан такой известный сегодня сюжет «Сильфиды». В ноябре 1831 года на первом представлении оперы Мейербера «Роберт-дьявол» на сцене встретились две самые яркие звезды парижской Оперы. Тенор Адольф Нурри исполнял роль рыцаря Роберта, а партию предводительницы призрачных монахинь танцевала Мария Тальони (в те времена балет часто оживлял свою статичную «старшую сестру»). Опера, поставленная Филиппо Тальони, имела небывалый успех. Но чем бы ни занимался отец, он постоянно «прикидывал» новый репертуар для своей дочери. Ещё до премьеры образы третьего акта, где танцевала Мария, навеяли Филиппо замысел «Сильфиды». За неделю перед тем, как Мария начала репетировать роль аббатиссы Елены, Нурри сочинил и принёс её отцу сценарий этого балета. Так, известный тенор «переквалифицировался» в либреттиста. Нурри обратился к шотландским поверьям, взяв источником сценария десятилетней давности фантастическую повесть Шарля Нодье «Трильби, или Аргайльский колдун». Сюжет Нодье подвергся вольной переделке. Там, домовой Трильби соблазнял жену рыбака. Здесь, Сильфида заставляла крестьянина бросить невесту и уводила за собой в лес. Перемену продиктовало стремление Нурри сделать свою волшебную партнёршу центром задуманного балета. Вместе с тем такая перемена закрепляла первенство танцовщицы на балетной сцене вообще. Музыку «Сильфиды» написал Жан Шнейцгоффер. Он числился одним из хормейстеров Оперы, хотя и был уже автором четырех шедших там балетов. Репетиции начались сразу после премьеры «Роберта-дьявола». Роли исполняли лучшие актёры труппы, однако директор театра не верил в успех откровенно революционного балета и уповал на эффекты сценических полётов. В те времена, когда полёты можно было наблюдать лишь в балете, публика охотно «покупалась» на подобную зрелищность. «Сильфида» же обещала потрясти всех невиданными трюками. Балерины должны были кружиться над лесной поляной, а в конце подниматься группой с земли, унося в воздух свою мёртвую подругу. На генеральной репетиции все не клеилось: Тальони чудом уцелела, сорвавшись во время полёта в камин. Но на премьере всё прошло как по маслу. Триумфальный успех, конечно, обеспечили не только живописные декорации, но новизна поэтической концепции, блистательно воплощённая отцом и дочерью Тальони. В «Сильфиде» сегодняшние приёмы классического танца — пальцевая техника, затяжные прыжки — впервые получили «законную прописку». То, что ещё недавно казалось едва ли не пустым акробатическим трюком и осуждалось критикой как откровенный гротеск, теперь выражало поэтическую суть крылатого создания, неподвластного законам земного притяжения. Виртуозная сложность этого танца — скольжения, бег, замирания на пальцах одной ноги, был доступна одной Тальони. Кордебалет её подруг — сильфид — лишь аккомпанировал ей. И всё же «Сильфида» вскоре полетела над миром, покоряя балетные театры многих стран. Наверное, и неискушённый в танцах читатель догадается, что знаменитая «Жизель» рождалась под непосредственным влиянием первенца романтического балета Филиппо Тальони. Поэтический сценарий Теофиля Готье перекликался с сюжетом «Сильфиды», а композитор Адан довёл до совершенства принципы симфонизации музыкально-танцевального действия, которые утверждались в хореографии Тальони. В сентябре 1837 года Мария приехала в Россию и осталась здесь на пять сезонов, завоевав горячие симпатии не только записных балетоманов, но и широкой публики. Выступления Тальони послужили началом новых обычаев в зрительном зале: при ней впервые стали подносить артисткам цветы, ей первой стали аплодировать дамы, которые до тех пор считали это неприличным; новшеством стали и многократные вызовы исполнительницы. «Марию Тальони нельзя называть танцовщицей: это художница, это поэт, в самом обширном значении этого слова. Появление Тальони на нашей сцене принесло невероятную пользу всему нашему балету, и в особенности нашим молодым танцовщицам», — писал один из критиков. Общество, конечно, бурлило, обсуждая не только пируэты прославленной балерины, но и примеряя шляпки, туалеты «от Тальони». Мария являлась признанной законодательницей мод в Европе. Дело дошло и до смешного — богатые девушки жеманно обсасывали «карамельки Тальони». Её имя стало процветающей торговой маркой, а с помощью верного импресарио и «имиджмейкера» Марии — её отца — по-прежнему упорно насаждался миф о балерине, как о неземном создании. С умильной улыбкой передавали обыватели друг другу слух о том, как будто бы родился «стиль Тальони». Якобы однажды звезда появилась в ложе большой парижской оперы в весьма странной шляпке на голове. Модистка пришла в отчаяние: «Я отогнула поля вашей шляпы, — рыдала она на следующий день, — для того, чтобы она не помялась в картонке, а вы её так и надели!» «Я думала, что это по новой моде», — отвечала артистка. Рассказывают, будто на другой день все парижские дамы щеголяли в шляпках с отогнутыми полями. Подлинная же причина триумфа Марии Тальони заключалась в том, что романтизм стал настоящим стилем жизни её современников, а она «бестелесным» его символом. Мария сделала из танца «почти бесплотное искусство» и сумела воплотить идеал женского изящества той эпохи. В честь Тальони назывались головные уборы и лёгкие ткани, а воздушный газовый туалет, который носила Тальони на сцене и в жизни, сделался любимым костюмом парижских модниц. В подражание ей дамы старались украшать платье множеством воланов, чтобы сделать туалет более воздушным. Ну а наивность звезды не помешала ей вполне прилично устроиться в России. От брака с графом Воазеном балерина имела дочку и сына. Правда, вскоре граф растратил не только собственное состояние, но и прихватил часть богатства Марии. В 1835 году Тальони вынуждена была разойтись с мужем. Зато в северной столице она подыскала вполне приличную партию для дочери — отпрыска князей Трубецких. Так что пользу от посещения северной столицы получила не только русская балетная школа, но и пошатнувшееся материальное благосостояние метрессы. Петербургское общество буквально заразилось танцами. Сливки аристократии стремились брать уроки у знаменитой балерины. Немецкие газеты тех лет не без иронии сообщали, что Тальони во время своего пребывания в Петербурге написала музыку гавота, который исполнялся 120-ю девушками в розовых костюмах. По словам тех же газет, ноты этого гавота выдержали в Петербурге за 3 месяца 22 издания (!). Сам император Николай, большой любитель балета и хрупких балеринок, приходил в восторг от танца Тальони и нередко заходил после спектакля за кулисы. К этим посещениям петербургский свет привык, но что потрясло местных сплетниц — сама императрица удостоила Марию личным приветствием. Николай не смог скрыть своего изумления: «Этого она не делала ни для одной артистки». Знаете, что воскликнула в ответ Тальони? Ни за что не догадаетесь. Она тоже восхитилась, весьма искренне надеясь польстить: «Какая у императрицы очаровательная ножка». Только актрисе, вероятно, можно было простить такую вопиющую фривольность… В 1842 году после трогательного прощания Тальони оставила гостеприимную страну, навсегда завоевав сердца благодарных русских зрителей. А через пять лет она закончила выступать на сцене и поселилась в своём палаццо на озере Комо. Вторая половина её жизни была менее блестящей, чем первая. А если учесть её прошлую небывалую популярность и избалованность славой, то можно предположить, как тяжко Марии было переносить забвение. Во время войны 1870 года она получила сообщение, что убит её сын. Растерзанная горем мать вскоре узнала, правда, что, к счастью, он всего лишь тяжело ранен, но ложное сообщение стало лишь началом новых бед. В 1871 году умер Филиппе Тальони, с ним вместе для Марии ушла и вся её жизнь, её гений, она потеряла опору в этом мире. Свой долгий век великая балерина окончила в ужасающей бедности, зарабатывая на существование уроками танцев, а умерла она в день своего рождения — 23 апреля.

Школьник: http://nelyager.ru/post199626568 Мария Тальони (1804-1884) - выдающаяся романтическая балерина История жизни и творчества балерины Марии Тальони очень похожа на всем известную сказку о неожиданном превращении утенка в лебедя. Разница этого сюжета лишь в том, что чудесное превращение осуществилось не «волею судеб», а благодаря собственной силе воли и неиссякаемому вдохновению балерины, как самому сильному источнику ее легкокрылых побед. Мария Тальони родилась ровно 200 лет назад. «Маленькая горбунья» По всей видимости, танцовщик-профессионал сдался в Филиппо Тальони под наплывом отцовского чувства. Иначе невозможно представить, каким образом он выбрал для своей дочери стезю балерины. Невозможно представить, где были глаза у премьера Королевского театра в Стокгольме, который не заметил очевидного: балет не может быть профессией Марии. Девочка действительно была плохо и непропорционально сложена, ее руки чрезмерно длинны, а ноги представляли собой анатомический курьез. Талия была короткой, а спина вдобавок ко всему — несколько сгорбленной. И с такими-то данными молодой отец привез свою малышку учиться балету в Париж к мсье Кулону — своему бывшему учителю. Девочка стала заниматься под насмешки хорошеньких, с фигурами юных нимф учениц. «Эта маленькая горбунья», — говорили они про Марию и по-своему были правы, потому что знали: балет — это искусство красавиц. Ведь на сцене собственно танца и не было: требовались изящные движения, обворожительные улыбки и позы, как отмечалось, «иногда даже лишенные скромности». И тут Филиппо осенило: старая французская школа ничему его худышку не научит. Он забрал Марию и стал учить ее сам. Это была очень жестокая школа. Отец требовал от дочери безукоризненно простых, благородных, лишенных малейшего налета фривольности движений. Более того, его муштра преследовала фантастическую цель — преодолеть земное притяжение. Все, что разрешалось Марии, — это слегка, незаметным усилием оттолкнуться от земли, чтобы лететь. «Да, она летала», — скажут ее будущие зрители. Однажды, когда слава Марии уже гремела вовсю, человек, живший под ее квартирой, пожаловался на шум от репетиций и тренировок балерины. Узнав об этом, отец Марии негодовал: «Передайте же, что он лжец. Я, отец, никогда не слышал шума шагов моей дочери». Современники утверждали, что походка Тальони в жизни была неподражаемой, что же говорить о сцене. Но никто не знал, какой изнуряющей работой давалось это сопротивление вечному закону земного притяжения. ...Девочка плакала. Долгие часы занятий порой кончались обмороком. Стертые в кровь пальцы ног не успевали зажить, как отец снова ставил ее к станку. Почему она не возненавидела балет? Значит, Филиппо, этот темпераментный уроженец Милана, все рассчитал верно. Он верил — им с дочерью быть единомышленниками. Своей верой он заразил и ее. Мария с юности прониклась идеей отца: он создавал из нее балерину совершенно иного плана — воплощение того вдохновенного таланта, который сможет передать тончайшие движения, самые искренние переживания. По сути дела, Марии предстояла революция на сцене — мягкая, убедительная, что требует особого мастерства, гигантского таланта и трудолюбия. В 1822 году Филиппо Тальони поставил балет «Прием молодой нимфы ко дворцу Терпсихоры». Дебют состоялся в Вене. Первое же появление юной балерины на сцене заставило зал тихо ахнуть. Филиппо напрочь отказался от привычного балетного костюма. Никаких тяжеловесных платьев из парчи и атласа, никаких громоздких париков, мушек, румян. Мария с бледным, еле тронутым гримом лицом была в удлиненной юбке из легкой материи, которая то поднималась вверх, как от порыва ветра, то мягко опускалась, подчеркивая воздушность танца. Забегая вперед, скажем: этот строгий наряд был так непривычен, что после спектакля кто-то из австрийских августейших особ обратился к Марии с вопросом: «Разве в короткой юбке не легче танцевать?» — «В короткой юбке? А разве вы бы позволили вашей супруге или дочери надеть короткое платье?» — спросила она. Целомудрие и чистота женщины, такие непривычные в театре, навсегда сделались частью сценического имиджа Марии Тальони. А о вечере ее дебюта сложилась легенда, что от волнения она позабыла рисунок танца и, повинуясь лишь собственной интуиции, стала импровизировать, причем так удачно, что по окончании ее восемь раз вызывали на сцену. Пишут также, что с этих самовольных вариаций начался триумф Тальони, не знавший ни спадов, ни перерывов и сопровождавший ее всю жизнь. Но вот это утверждение не соответствует действительности. Следующие несколько лет не принесли Тальони особого успеха. Наибольшее огорчение вызвал у нее холодный прием в Париже. И только в 1827 году публика, собравшаяся в Опере, очаруется воздушностью и необыкновенной красотой движений Марии Тальони в «Венецианском карнавале». Там она блеснет новинками, ставшими впоследствии классикой балета, освоение которой теперь обязательно для каждого поколения балерин. Мария замирала в своем знаменитом аттитюде: верхняя половина корпуса с поднятыми к небу руками устремлена вперед, в то время как одна нога оставалась вытянутой назад. Точка замирания — на полупальцах. Все это вместе представляет загадку равновесия, которое, кажется, может быть нарушено одним лишь вздохом кого-нибудь в зале. И сегодня хореографы пишут об этом аттитюде как о самом изящном, но и самом трудном из всех балетных па. Цветы Дюпоншеля Слава Марии не упала с неба. Она была завоевана, но и удержана — блистательные 25 лет. …Тем временем Филиппо Тальони стремился быстрее ознакомить Европу с талантом своей дочери. Гастроли следовали за гастролями. Мир признавал: это что-то невиданное. Даже холодные англичане замирали в восторге. Чопорные денди Лондона рукоплескали «божественной Марии». Теперь она действительно так выглядела. Вдохновение, которое Тальони испытывала на сцене, благородство облика совершенно преобразили внешность балерины. «Лицо ее носило отпечаток совершенно особой прелести, какого-то мягкого и нежного обаяния». Особое впечатление производили «ее глаза, большие, печальные глаза, глубокие и немного таинственные». Кто теперь мог заметить «плохое сложение»? Немцы говорили, что фигура Тальони напоминала безупречную легкокрылую бабочку. В Париже, где она танцевала «Психею», одними аплодисментами дело не обошлось. Произошло маленькое, до этого неведомое событие: на сцену к ногам Тальони впервые в истории театра летел, огибая торжественную дугу, букет живых цветов. Хроники подмостков сохранили имя этого восхищенного смельчака — архитектор Дюпоншель… В 1831 году состоялась премьера оперы Мейербера «Роберт-Дьявол», в которой целое действие композитор отвел балету. Тальони танцевала партию предводительницы монахинь-призраков. Ее отец, увидев это исполнение, понял, как великолепно ложатся на индивидуальность дочери подобные героини: мистические, сказочные, бесплотные, как грезы, и непостижимо влекущие. Духи воздуха, русалки, фантастические крылатые создания, тени покинувших этот мир девушек, невест, принцесс — вот где ей не будет равных. Марии была подвластна виртуозная сложность приемов, необходимых для создания подобных образов: зависающие прыжки, замирание на пальцах одной ноги, непостижимая легкость вращений. Балет, новый, революционный балет — вот чего достойна его дочь! …В одной из сцен, готовясь к своему выходу, Мария заметила, как с колосников падает декорацияоблако. Быстрая реакция и тот высокий прыжок, которым она отличалась, спасли ее. Оглянувшись на глухой удар за своей спиной, она увидела, что тяжелая декорация упала на то место, где она только что стояла. Но, что ни говори, во время этой премьеры родилась идея, навсегда обессмертившая имя Марии Тальони, — она должна сыграть Сильфиду… Сильфида И вот наступил 1832 год — год триумфа балерины, оставшейся в истории балета самой лучшей Сильфидой. Никто не преувеличивал достоинств сюжета и музыки балета, который Тальони поставил для дочери. Но на сей раз эта постановка стала точным попаданием в цель — невозможно было представить ничего более подходящего для таланта «бесплотной Марии». Сказка о Сильфиде, духе воздуха, таинственной и прекрасной, которая своей любовью к земному юноше губит и себя, и его, оказалась точкой приложения всех творческих сил и отца, и дочери. Костюм! Именно в «Сильфиде» он был доведен до совершенства и остался без изменений до наших дней. К его созданию причастен известный художник и модельер Э. Лами, использовавший многослойную легкую ткань для создания пышной и вместе с тем невесомой тюники, или пачки, как ее называли в России. В дополнение к воздушной, в форме колокола юбке за плечами Тальони к бретелькам лифа крепились легкие прозрачные крылышки. Эта театральная деталь выглядела теперь совершенно естественным дополнением к фигуре Сильфиды, одинаково способной по своей прихоти подняться в воздух и опуститься на землю. Голова Марии была гладко причесана и украшена изящным белым венчиком. Впервые в «Сильфиде» Тальони танцевала не на полупальцах, а на пуантах, которые создавали иллюзию легкого, почти случайного прикосновения к поверхности сцены. Это было новое средство выразительности — зрители увидели буквально паривших над землей Сильфиду и ее подруг. ...Тальони казалась сотканной из лунного света, таинственно освещавшего сцену. Публика поневоле вжималась в свои кресла, объятая тревожновосхищенным чувством нереальности происходящего: балерина потеряла свою человеческую оболочку — она парила в воздухе. Это противоречило здравому смыслу. В общем, «Сильфида» с Тальони стала событием с таким резонансом, на который могут претендовать только социальные бури и великие битвы. Люди переживали подлинное потрясение, воочию убедились, что такое талант. А ведь партия Сильфиды была чужда всяким техническим эффектам. Но в этом-то и состояла тихая революция Тальони — в смене ориентиров, предпочтений, в торжестве романтизма как новой эпохи в хореографии. Сколько лет прошло с тех пор, сколько оваций видела сцена, когда казалось, что в каком-то одном легком прыжке Сильфида унесется навсегда! Премьера 1832 года для видевших Тальони в главной роли осталась тем редким в искусстве примером, когда вокруг спектакля не было никакой разноголосицы, никакой дискуссии, когда голоса вчерашних врагов слились в единый дружественный хор. О Тальони говорили, что другой такой нет и не будет, что суть ее искусства настолько чиста, что «она могла бы танцевать и в храме, не оскорбляя святости этого места». Но самое главное — «Сильфида» Тальони закрепляла за балетом обязанность возвышать человеческую душу и право, как писали современники, «вступать в яркий храм изящных искусств». Узы Гименея В архиве парижской Оперы хранится подлинный брачный контракт Марии Тальони, помеченный датой 18 сентября 1832 года. В 1915 году С.Н. Худеков в своем знаменитом фолианте-летописи балета впервые опубликовал извлечения из этого любопытного документа. Их надо отнести к тем достоверным штрихам личной жизни балерины, имя которой овеяно невероятным количеством легенд. Итак, 30-летняя Мария Тальони выходила замуж за графа Жильбера де Вуазена четырьмя годами старше нее. Кроме «взаимной любви и дружбы» она получала титул, которым, впрочем, никогда не пользовалась, а жених — весьма богатую невесту, чьим приданым он в будущем попробует воспользоваться, хотя и не в том объеме, в котором ему бы хотелось. «Земная» Сильфида не была так оторвана от житейских дел, как это казалось из зала. В брачном контракте ясно проглядывалась цель: гарантировать и защитить нотариальным порядком интересы только одной стороны — невесты. О женихе и его имущественных правах в документе почти не упоминается. Несомненно, контракт составлялся под присмотром отца балерины Филиппо Тальони, который дожил почти до 100 лет и никогда не оставлял дочь без своего попечения. Вот почему здесь было скрупулезно перечислено все движимое и недвижимое имущество, начиная с ценных бумаг, мебели, экипажей, ваз «с инициалами г-жи Дюбарри» и кончая погребком с точным количеством бутылок. Все это оставалось за невестой и находилось в полном ее распоряжении. Точно так же ей и только ей одной будет принадлежать все купленное за время «брачного сожительства» — были бы чеки, подтверждающие оплату. Контракт интересен тем, что дает представление о том, насколько высоко оплачивался талант Тальони. Речь идет не об обеспеченности, а о роскоши, в которой она жила. Тальони любила красивые, дорогие вещи и удержу тут не знала. Столовое серебро, библиотека, фарфор, картины, мебель знаменитых мастеров, целая «бриллиантовая кладовая», палантин и боа из соболей, бронзовые канделябры и другие предметы составили огромную сумму — более 100 тысяч франков. Каков вклад в этот брак графа де Вуазена, остается непроясненным. Но в материальном плане тут, безусловно, перевес остался за «артисткой Королевской Академии музыки». Контракт был скреплен подписями жениха и невесты. Но, очевидно, граф де Вуазен полагал, что жизнь внесет свои коррективы в эти серьезные бумаги. Во всяком случае, на первых порах новобрачная в ослеплении семейного счастья дала своему графу волю. Когда же она попробовала усмирить его разыгравшиеся аппетиты, то разразилась целая череда скандалов — совсем не в духе романтизма. Это заставило умную Марию взглянуть на создавшееся положение без иллюзий. Муж не только оказался заядлым картежником, но и сразу после свадьбы обзавелся любовными связями или, возможно, восстановил их. Все это, разумеется, требовало денег и, как писали, супружество приняло все черты «несчастного». Мария же за два первых года брака родила двоих детей: сына и дочь. И на этом поставила точку. Официальный развод был оформлен уже в начале 1835 года. Случилось так, что по прошествии многих лет графа де Вуазена представили «великой Тальони». И при этом неосторожно заметили: — Ваша супруга… — Да? — удивился тот. — Может быть. Все возможно… Впрочем, мнения современников о характере балерины разнились до противоположных. Она могла быть мелочной, требовательной, капризной, жестокой. Но в то же самое время посетители ее салона, когда она разъехалась с мужем, восторгались ее «обворожительностью». Разумеется, жертвами Тальони чаще других становились директора театров, среди которых за ней закрепилась репутация «деспота в юбке». Тальони умела ценить свой талант. Подобные заработки никому и не снились, что не мешало ей крайне аккуратно вести свою бухгалтерию. В случае задержки жалованья она прибегала, как писали, «к энергичным мерам». «Деньги вперед!» — это было ее правилом. Так, в Лондоне, не получив утром обещанного гонорара, она так и не вышла вечером на сцену, несмотря на все заверения директора, что он с ней расплатится. Ожесточение на Тальони со стороны театрального руководства доходило до того, что директор Грандопера мсье Верон искал в Европе замену звезде. Конечно, это была очень трудная задача, но контракт с Тальони все-таки возобновлен не был, и в 1837 году она в последний раз танцевала «Сильфиду». Марии уже исполнилось 33 года. Парижская публика, которая была свидетельницей ее головокружительного триумфа, теперь видела в Тальони «увядающую розу, исчезающим благоуханием которой каждому хотелось упиться до пресыщения». После спектакля Сильфида, как писали, «отлетела в Петербург», в котором ей с лихвой воздалось за несколько меланхолическое настроение Парижа. Пять петербургских сезонов превратятся для нее в один сплошной триумф. На брегах Невы Редкое письмо русского путешественника из Парижа той поры не содержало дифирамбов в адрес «царицы воздуха». Восторг счастливца от танца «божественной Марии» перекрывал все прочие впечатления. В октябре 1829 года А.И. Тургенев писал Жуковскому: «Видел чудесные ножки мадемуазель Тальони». Так, в рассказах очевидцев и в пространных газетных статьях триумф Сильфиды стремительно докатился до берегов Невы. Обстановка накалялась: да когда же, наконец, она приедет к нам? Первые известия о возможных гастролях появились еще весной 1837 года. Князь В.Ф. Одоевский писал знакомому: «…высылайте нам поскорее из Парижа Тальони». Подтверждением слухов о ее приезде стало объявление в газетах книгопродавца Лисенкова: он извещал, что в продаже вот-вот появятся портреты прославленной балерины. Несмотря на высокую стоимость, они были буквально сметены с прилавков. Последовало объявление и о том, что цены на билеты будут выше обыкновенного. Это не только не испугало петербуржцев, но лишь прибавило интереса и суеты. Для столицы, избалованной гастролерами, ее приезд становился событием из ряда вон выходящим. Не случайно художник Рудольф Жуковский в своих знаменитых литографированных «Сценах петербургской жизни» счел нужным запечатлеть продажу билетов на спектакль «г-жи Тальоновой». Мы видим, как перед кассой толпится самая разношерстная публика — искусство уравнивает всех. Тут и барин, и сиделец из лавки, которого послали «держать очередь», и извозчик, приехавший за билетами по чьему-то поручению, и даже двое подростков-воришек, которые, пользуясь толчеею, лезут в карманы зазевавшимся. А в стороне видны счастливцы, удаляющиеся с билетами в руках. Понятно, что на первом представлении, перенесенном с 3 сентября на 6-е, что привело город в немалое волнение, в ложах и партере присутствовал весь цвет петербургского общества. Свою встречу со столичными театралами Тальони ознаменовала выступлением в «Сильфиде». Те немногие, кто с определенной долей ревности отнесся к некоему безумию, охватившему город из-за чужеземной дивы, свидетельствовали, что зал разразился громоподобной овацией до самого спектакля, как бы авансируя появление Тальони на сцене. Булгарин возмущался, что «молодежь дерзает вопить и стучать ногами». В любом случае для балерины это явилось приятным подарком: «Мы знаем, что вы оправдаете наши ожидания! Мы любим вас, Мария!»

Школьник: http://nelyager.ru/post199626568 Мария Тальони (1804-1884) - выдающаяся романтическая балерина (продолжение) Мария Тальони. "Баядерка". Тальони танцевала в Петербурге пять сезонов подряд, с 1837 по 1842 год. С наступлением Великого поста, когда в России прекращалась деятельность театров и всякого рода увеселений, она уезжала на гастроли по Европе. Однако сама интенсивность ее выступлений в российской столице — балерина танцевала здесь через день — казалось бы, давала возможность публике сполна насладиться ее искусством. Но нет! Однажды она повредила руку, спектакли отменили, что заставило «Северную пчелу» написать: «Две длинные, скучные, бесконечные недели, и все это время Петербург страдает жестоким сплином. Другие артистки старались развлекать публику, но все напрасно. Она вновь выступила с перевязанной еще шелком рукой, и Петербург снова оживился и просиял…» Между тем петербургские поклонники были отнюдь не прекраснодушными созерцателями, готовыми платить бешеные деньги, не получая взамен ожидаемого. В большинстве своем они хорошо разбирались в искусстве танца, были подготовлены и к восприятию балета, и к оценке исполнительского мастерства. К моменту появления в России Тальони достижения отечественного балета свидетельствовали о создании русской национальной школы классического танца, ни в чем не уступающей европейской. Целая плеяда настоящих звезд, таких как Адам Глушковский, Авдотья Истомина, Анастасия Лихутина, Екатерина Телешова, своим мастерством подняли планку этого искусства очень высоко и воспитали тем самым требовательного, умевшего разбираться в мельчайших нюансах исполнения зрителя. Этот зритель прежде всего ценил в артисте умение создавать танцевальный образ, выразительный, трогающий душу, где технические возможности только средство, а не цель. И понятно, что Тальони со своей отшлифованной, совершенной, а потому не отвлекающей внимания техникой явилась для петербургской публики воплощенным идеалом. Из моря откликов, где подчеркивалось именно это ее свойство, выделим лишь некоторые: Мария Тальони."Дочь Фараона" «Неужели это танец, сопряженный с трудностями?.. Здесь в каждом жесте, в каждом колебании стана кроется роскошная поэзия». «Она не танцует, а поет, как скрипка Паганини, рисует, как Рафаэль». «Нет балетов, ни балетмейстеров, ни танцев, есть Тальони, и этого довольно»… В этих трех кратких отзывах сквозит одна и та же мысль: Тальони потрясла русского зрителя не виртуозностью и даже не классическим благородством своих движений — ее облик, грустно-неуловимый, как будто вибрирующий, был выше того, что зовется балетом. Он задел в русской душе, вечно романтичной, рвущейся к идеалу и страдающей от его недостижимости, нечто такое, чему нет эквивалента в языке. И беспредельной становилась благодарность зрителя за то, что это «нечто» он почувствовал, увидел собственными глазами в бессмертном полете над обыденной жизнью. Примечательно, что буквально за несколько месяцев до приезда в Россию Тальони в Москве прошли выступления молодой талантливой балерины Екатерины Санковской, которая специально ездила в Париж и Лондон, чтобы познакомиться с творчеством «великой Марии» и ее входившей в силу соперницы Фанни Эльслер. Более того, в тот же день, что и Тальони, 6 сентября 1837 года, Санковская танцевала Сильфиду, но только в Москве. Судя по отзывам в тогдашней прессе, образ главной героини трактовался обеими совершенно различно. Русская Сильфида, как писали, «своим танцем протестовала против окружающей действительности», Тальони же «уводила зрителей в мир мечты». Что ж, быть может, «мир мечты» был тогда более важен тем, кто всего несколько месяцев назад похоронил убитого на дуэли Пушкина, кто продолжал получать скудные весточки от родных из «глубины сибирских руд». Не оказался ли танец Тальони своеобразным врачеванием их душ и умиротворением их сердец? Кстати, сам император Николай I был в восторге от Тальони и, как писали, старался не пропустить ни одного из спектаклей, привезенных ею в Петербург. Дело тут, конечно, не в его пристрастии, как часто пишут, «к балеринам» — можно подумать, что только один император ими и увлекался. Нет, по всей видимости, одухотворенность танца Тальони, ее «нечто» воздействовали на его лишенную сантиментов душу. Известно, что он не раз приглашал балерину в царскую ложу, познакомил ее с императрицей и, вероятно, вел себя с ней настолько располагающе, что позволило ей без всякого трепета как-то сказать императору: «Какая же очаровательная ножка у вашей жены!» Однажды публика и вовсе отказалась верить своим глазам: Николай I после антракта спустился из царской ложи в зал, величаво прошествовал по проходу и сел, видимо, в заранее освобожденное место в первом ряду партера. Тут же к нему присоединился и его брат великий князь Михаил Павлович. Это было нарушением всякого этикета, но когда танцует Тальони — императорам тоже не до правил. Танцуют все! Перед Тальони в Петербурге открылись двери самых известных аристократических гостиных. Везде она производила впечатление дамы с безукоризненными манерами, скромной и милой. Ее туалеты, безупречно сдержанные, но элегантные, с изюминкой, заставляли смотреть во все глаза и, конечно, подражать. Так, в моду вошла «шляпка Тальони». Рассказывали, что однажды модистка, увидев на голове балерины свое очередное изделие, чуть не расплакалась: «Что вы наделали! Я специально отогнула поля вашей шляпки, чтобы они не помялись, а вы так ее и надели!» — «Помилуйте, — обескураженно оправдывалась Тальони, — я думала ее так и полагается носить». Не стоит и говорить о том, какие шляпки тут же вошли в моду. Воздушные одеяния Сильфиды также обрели поклонниц и в Париже, и в Петербурге. Как всегда, модницы даже переусердствовали: для большей воздушности они нашивали на многослойные юбки воланы длиной не в один десяток метров. Появились «карамельки Тальони», сбитый из сливок «торт Тальони». Изменился театральный этикет: с легкой руки архитектора Дюпоншеля русские почитатели теперь могли заваливать своих кумиров букетами. Стало принято вызывать актеров и выходить на поклоны публике столько, сколько она этого захочет. Дамская же часть зрителей получила право выражать свои эмоции аплодисментами, что раньше считалось нарушением приличий. Но все эти милые примеры влияния балерины на своих современников, конечно же, заслоняются вещами куда более существенными. «Марию Тальони, — писал один из русских критиков, — нельзя называть танцовщицей: это — художница, это — поэт в самом обширном значении этого слова. Появление Тальони на нашей сцене принесло невероятную пользу всему нашему балету, и в особенности нашим молодым танцовщицам». Одна возможность видеть Тальони на сцене являлась хорошим уроком для профессионалов. К ней приезжали танцоры из московского Большого театра. Заниматься же у нее в классе, который она стала вести в Петербурге, было выше всякой школы. В Петербурге ученицей Тальони среди других стала замечательная русская танцовщица Елена Андреянова. Занятия с великой балериной развили в ней романтическую сторону ее дарования. Это помогло балерине блестяще исполнить главную партию в балете Адана, поставленном в 1842 году в Петербурге. Андреянова стала первой русской Жизелью. Влияние Тальони выразилось и в страстном, возникшем вдруг увлечении петербуржцев самых разных слоев населения танцами. Всем захотелось красиво двигаться, иметь такие же изящные манеры, как у той, имя которой не сходило с уст. Вероятно, эта аура всеобщего оживления, восторга и теплоты, с которыми говорили о ней, влияла на Тальони. У нее было хорошее расположение духа. Она и сама могла бы уличить себя в неожиданных поступках. Взяла вдруг и сочинила музыку для гавота, изданную под названием «Тальонигавот». На одном из балов его исполнили 120 девочек в розовых платьях под личным руководством артистки. Но «Тальони-гавот» танцевали и в более скромных апартаментах. Его танцевали везде и повсюду. Достаточно сказать, что газеты сообщали «совершенно невероятное известие о том, что ноты выдержали в России за три месяца двадцать два издания». Вероятно, правы были те, кто считал, что Тальони «принадлежала более области художеств, чем театральным подмосткам. Она образовывала вкус нашей публики, приучала ее к изящному, научила ее чувствовать истинную грацию». В своих воспоминаниях дочь известного артиста Брянского Головачева-Панаева пишет о посещении Тальони театрального училища в Петербурге: «Она была очень некрасива, худенькая-прехуденькая, с маленьким желтым лицом в мелких морщинках. Я краснела за воспитанниц, которые после танцев окружали Тальони и, придавая своему голосу умильное выражение, говорили ей: «Какая ты рожа, какая ты сморщенная!» Тальони, воображая, что ей говорят комплименты, кивала им с улыбкой и отвечала: «Спасибо, мои детки!» Эта юная жестокость, по счастью, так и не обнаруженная балериной, с лихвой окупалась такой любовью поклонников, что порой невозможно отличить правду от небывальщины. Какой-то купец выпросил разрешение сделать ободья колес экипажа балерины из чистого серебра. Группа офицеров выкупила балетные туфельки Тальони, полила их соусом и, разрезав на куски, поужинала ими. Подобным курьезам потеряли счет, как и богатым подношениям, драгоценностям, из которых за «петербургскую пятилетку», наверное, можно было составить коллекцию. Петербургские гонорары балерины превышали парижские. Кроме того, в контракте она оговаривала не один бенефис в год, что вообще не практиковалось. На бенефисные спектакли артист мог сам назначить цену на билеты и имел всю выручку сполна. Это делало для Тальони подобные мероприятия суперприбыльными. Вероятно, поэтому, избалованная ими, она не смогла договориться с директором московских театров Загоскиным, хотя очень хотела увидеть древнюю русскую столицу и выступить там. С нескрываемым осуждением потерявших голову «тальонистов» один из современников писал: «Надо было видеть, как так называемые россияне спешили закладывать последнее свое скудное имение, чтобы только иметь счастье принести свои деньги на бенефис Тальони… Так называемый порядочный человек, встречаясь с подобным себе, стыдился, если он пропустил какое-нибудь представление…» Магия таланта. Что можно с ней поделать! Она увлекает человека вне зависимости от его звания и положения. В журнале «Русская Старина» за 1888 год приведен рассказ внучки известного писателя и миссионера архимандрита Иакинфа Бичурина, которая рассказывает, как, несмотря на свой сан, дед с большим риском для репутации приехал в театр, спрятался в закрытой ложе, чтобы увидеть Тальони в балете «Дева Дуная». Последнее выступление балерины в Петербурге состоялось 1 марта 1842 года. Ее вызывали 18 раз. По окончании спектакля она обратилась к зрителям со словами о том, что в стране с нещадными морозами ей всегда было тепло. С Россией Тальони действительно связывали крепкие узы: она выдала свою дочь за князя А.В. Трубецкого. Во время же петербургских гастролей произошла ее встреча с двоюродными сестрами и братьями. Это были дети родной тети балерины, вышедшей замуж за русского генерала. В середине марта того же года «Ведомости Санкт-Петербургской полиции» объявляли: «По случаю скорого отъезда г-жи Тальони продаются у нее мебель, бронза, столовые и чайные сервизы, кухонная посуда и пр.» А позже «Северная пчела» сообщила, что в квартире балерины собралась лучшая публика, и все вещи были раскуплены. Каждый хотел иметь память о восхитительной артистке, и многие «слезно просили пару башмачков артистки за какую угодно цену». Император Николай I распорядился поставить в царской ложе бронзовую фигурку Тальони. Петербургский театрал Р. Зотов в своих воспоминаниях писал: «Она уехала и оставила после себя такую пустоту, которая ужаснула». Дуэль И все-таки дело шло к закату. Появлялись имена, которые молодые балетоманы произносили с восхищением. До Тальони все чаще долетало: Фанни Черрито… 18 марта 1840 года в Королевском театре яблоку негде было упасть. В этот вечер две балерины — Тальони и Черрито — должны были танцевать одна вслед другой. Инициатором этой своеобразной дуэли выступила сама «божественная Мария». Опыт решил помериться силами с молодостью. В зале стояло напряжение, как перед началом боевых действий. Старики были за Тальони, молодежь — за Черрито. Тальони еще раз продемонстрировала то совершенство, которое стало для нее нормой. А молодая, грациозная соперница, сначала сникнувшая под впечатлением увиденного, в конце концов, махнув на все рукой, танцевала взахлеб, как в последний раз, дав выход природному азарту. Зал замер… В сущности, это была дуэль двух стилей: благородства, чистоты классики и той эффектности движений в танце, которые олицетворяла темпераментная итальянка. …Минутная пауза, и зал взорвался. С одной стороны кричали: «Черрито! Черрито! Долой Тальони!» С другой неслось не менее громкое: «Тальони! Тальони! Долой Черрито!» В этот момент среди неистовствовавшего зала не оказалось главного судьи — Времени, которое последним выносит свой вердикт, и его трудно обжаловать. Время оставило победу за Тальони. Реванш Земным богам достается не менее горькая чаша, чем простым смертным. И Тальони пришлось испить ее до дна. Она поддалась на уговоры неугомонного отца, который настаивал на реванше. Тот придумал номер, смысл которого заключался в танце Марии на стебельках цветов. Разумеется, розы, анемоны, тюльпаны были закреплены на упругой пружине, за прочность которой можно было поручиться. Но здесь в хореографию вплелся избыток трюкачества. Номер, показанный в Лондоне, успеха не имел. Раздраженная Мария поспешила перебраться в Италию и тут в миланском театре Ла Скала продолжала борьбу за пальму первенства среди балетных прим. Как горько заметил один критик, «Тальони забыла, что для танцовщицы существует только одно время года — весна, и очень редко удается ей захватить еще небольшую часть лета». В театральных календарях Парижа отмечены две даты последних появлений Тальони на публике — 1840 и 1844 годы. Но «бывшая воздушная «Тень» была действительно только тенью прежней легкокрылой танцовщицы». В 1870-х годах Тальони поселилась в Лондоне, давая уроки в аристократической среде. В частности, она учила танцевать сына королевы Виктории принца Уэльского. Считала ли она это делом престижным или все-таки вынужденным? Известно только, что к концу жизни от ее крупного состояния ничего не осталось, и она вынуждена была считать каждый грош — теперь уже из-за насущной необходимости. Как переносила она полное исчезновение своей фантастической популярности? Впрочем, у нее хватало переживаний, перед которыми все крах и суета. Во время Франко-прусской войны Тальони получила сообщение о гибели сына. Оно оказалось ошибочным — он был только тяжело ранен. Но это надо было пережить. Наступала та пора жизни, когда все прошлые триумфы, блеск и поклонение кажутся сказкой, рассказанной про кого-то другого. Мария Тальони умерла 22 апреля 1884 года в канун своего 80-летия. Памятью о ней будет каждая новая Сильфида в белоснежной пачке и венчике на голове, совершающая свой полет в дерзкой надежде уподобиться той, что стала вечным символом красоты и благородства.

Школьник: http://www.belcanto.ru/elssler.html Fanny Elssler 23.06.1810-27.11.1884 Она не придерживалась на сцене академических канонов. Она танцевала, как вспоминал французский писатель и большой знаток балета Теофиль Готье, «всем телом от кончиков волос до кончиков пальцев». Но у ее ног была вся Европа. Франциска Эльслер (нем. Elßler) родилась 23 июня 1810 года в Вене, в простой семье. Ее мать была золотошвейка, а дед и отец служили секретарем и камердинером – но служили у знаменитого композитора Йозефа Гайдна. Танцевала она с раннего детства, а впервые появилась на сцене в 1818 году. Ее учителем был балетмейстер и педагог Жан Омер. Семнадцатилетней она отправилась в Италию, где выступала на неаполитанской сцене с исполнением испанских народных плясок. Потом вернулась в Вену и стала выступать вместе с сестрами Терезой и Анной. В 1829 году она исполнила главную партию в балете Вестриса «Фея и рыцарь», потом танцевала в балетах Тальони «Швейцарская молочница» и «Бог и баядерка». Широкая известность танцовщицы послужила поводом для приглашения ее в Большую Парижскую оперу. Именно здесь завоевала она мировую славу и отсюда совершала триумфальные поездки по городам Европы и Америки. Фанни аплодировали Вена, Берлин, Париж, Лондон. Хореограф Август Бурнонвиль писал о ней: «Эльслер была сама радость и оживление… она отличалась разнообразием прелестных, маленьких па и выполняла их с таким лукавством, что заставляла трепетать все сердца…» Внешность танцовщицы, которая ассоциировалась с обликом ее героинь, становилась эталоном красоты и предметом подражания. Действительно, природа щедро одарила балерину. Она будто никогда не чувствовала утомления, ее дыхание оставалось ровным даже после того, как она повторяла труднейший номер на бис. Танцовщица обладала необыкновенной гибкостью и ловкостью при довольно «пышной стройности». Свобода, раскованность ее пластики буквально завораживали зрителей. Называли еще одну особенность, свойственную героиням Эльслер. В них не было трагической обреченности, как в тальониевской Сильфиде. Они не выглядели беспомощными ни перед роком, ни перед жизненными неудачами. Эта тема особенно выразительно решалась Эльслер, когда речь заходила о любви. С 1834 по 1840 год Фанни была ведущей балериной парижской Оперы. В 1840 году она первой из знаменитых европейских танцовщиц отправилась в двухгодичное турне по Америке. Там о балетных спектаклях знали только те, кто побывал в Европе, а своих профессиональных трупп еще не было. Первая балетная компания в Америке, «Балет Чикагской оперы», была основана в 1910 году. Шлейф скандалов сопровождал Эльслер всю жизнь. Злые языки говорили про Фанни, что она погубила Наполеона II (сына Наполеона Бонапарта, герцога Рейхштадтского), который якобы от любви к ней заболел чахоткой; что в Америке кучера пытались устраивать забастовки, так как балетоманы носили ее на руках и не позволяли любимице разъезжать в каретах, лишая извозчиков их заработка. После возвращения Фанни в Европу поговаривали, что в Новом Свете она буквально свела с ума американцев, осыпавших ее золотом. Находясь в Риме, она удостоилась чести быть допущенной к целованию туфли папы Пия IX. Балерина явилась к святому отцу разодетой, словно на великосветский прием, и усыпанной бриллиантами, как рождественская елка. Присутствовавшие были удивлены и тут же вспомнили, что всего за несколько дней до этого голландская королева, явившаяся к папе с подобной же целью, была одета гораздо скромнее. Энергии танцовщицы хватало и на то, чтобы рожать детей от возлюбленных, и на то, чтобы очень быстро возвращаться на сцену, да еще совершенствовать при этом технику танца. С пуантами, которые еще были модной новинкой, она обходилась запросто, делая по два пируэта еще до того, как эта обувь вошла в постоянный балетный обиход, однако предпочитала деми-классику и жгучие характерные танцы. Коронным номером ее репертуара была огненная испанская «Качуча» из балета «Хромой бес». Кроме того, она охотно танцевала в мужском костюме. Словом, если бы кто-то нарочно задумал создать полную противоположность неземной Марии Тальони, то получилась бы Фанни Эльслер. Если Тальони была королевой арабесков и воздушных полетных прыжков, то Эльслер разрабатывала технику мелких красивых движений. В таких танцах, как качуча, мазурка, краковяк, тарантелла, русская пляска, которую Эльслер исполняла в алом сарафане и бриллиантовом кокошнике, она считалась непревзойденной. Их сравнивали все – от балетмейстеров до знатоков с галерки. Самое эффектное сравнение принадлежит Теофилю Готье: Тальони – христианская танцовщица, Эльслер – языческая. Но дело было не только в их соперничестве. Их объединяло то, что обе были словно выше своей техники – и каждая по-своему несла дух спонтанного, сию минуту рожденного танца. Дебютировав в 1834 году в парижской Опере, исполнив множество ведущих партий, побывав в Америке, Лондоне, Брюсселе, Будапеште, Милане, Риме, Неаполе, Флоренции, Дублине, Гамбурге, получив в Оксфордском университете в 1843 году степень доктора хореографических наук, Фанни Эльслер поняла – настал черед России. Как она приехала в Санкт-Петербург – это история загадочная. По одним данным, просто взяла и явилась без всякого приглашения. Директор императорских театров Гедеонов встретил ее холодно и предложил ничтожный гонорар в расчете на то, что она не согласится и уедет. Но она согласилась – и покорила Санкт-Петербург. По другим данным, ее пригласил сам государь Николай Павлович, увидев ее выступление в Вене, позвал ее в Россию, но в процессе подготовки гастролей у нее возник конфликт с Гедеоновым. И когда она приехала, оказалось, что никто из служащих петербургского Большого театра не уведомлен о ее приезде, а дальше началась чехарда с афишами, костюмами и цензурой, которая умудрилась разрешить один из ее балетов, но запретить музыку к нему. С немалыми сложностями удалось подготовить петербургский дебют Фанни Эльслер. 10 октября 1848 года она танцевала в балете «Жизель». Это было рискованное решение – менее всего Эльслер была похожа на брошенную невесту или бесплотную виллису. Ее первый выход публика приняла сдержанно, но к финалу первого акта, в сцене сумасшествия Жизели, уже была в восторге. Правда, второй акт прошел менее успешно. Но в последовавших за Жизелью балетах «Мечта художника» и «Тщетная предосторожность» талант артистки раскрылся в полной мере. Ей было тридцать восемь лет – а в роли Лизы она явилась шестнадцатилетней девушкой. Декорации тогда были не просто правдоподобны, а натуралистичны, и на сцене стояли клетки с живыми курами, которых героиня спектакля кормила. Эльслер так играла эту сценку, что зрители чуть не плакали. Однако светский Санкт-Петербург все же был не ее городом. «Мы заметили в ней необыкновенную силу мускулов, – писала одна из столичных газет, – они точно стальные, носки ног впиваются в подмостки театра. Эта сила дает ей возможность делать с тончайшей отчетливостью и чистотою труднейшие па». Городом, в котором Фанни Эльслер встретила настоящую любовь, оказалась Москва. Иначе и быть не могло – неземная Тальони и ее романтически-меланхоличный образ пришлись по душе туманному Санкт-Петербургу, а страстная и пылкая Эльслер – жизнерадостной Москве. Приняли ее великолепно. Во время прощального бенефиса, для которого она выбрала балет «Эсмеральда», на сцену было брошено триста букетов. Из них устроили во втором акте лежанку для Эсмеральды. Ответ балерины был неожиданный – в сцене, где Эсмеральда складывает из букв имя возлюбленного «Феб», Эльслер достала совсем другие буквы и сложила «Москва». Рукоплескания долго не давали продолжить спектакль. А после бенефиса поклонники Эльслер выпрягли лошадей из коляски и на себе довезли любимую исполнительницу до ее дома. При этом видные государственные чиновники важно сидели на козлах и стояли на запятках. Этот случай вызвал праведный царственный гнев, и некоторые участники шествия были уволены со службы… На прощальном обеде она объявила, что так восхищена оказанным ей здесь приемом, что, желая, чтобы Москва сохранила о ней последнее воспоминание, навсегда покидает сцену и никогда более не выступит, за исключением одного спектакля в ее родной Вене. Свое слово она сдержала. Этим спектаклем был балет Перро «Фауст». В последний раз Фанни Эльслер танцевала в 1851 году. Она ушла из жизни 27 ноября 1884 года. Д. Трускиновская

Школьник: http://www.belcanto.ru/grisi_carlotta.html Карлотта Гризи Carlotta Grisi Первая исполнительница партии Жизели снискала вечную славу – в парижской Опере ее мраморный бюст был установлен рядом с бюстом самой Марии Тальони. Балет «Жизель» был создан для нее – а сама она, вместе с Тальони, стала символом романтического балета. Настоящее имя этой танцовщицы – Каронн Адель Джузеппина Мария Гризи. Она родилась в итальянском городке Висинада 29 июня 1819 года. Вся семья Гризи была театральной, а именно – «оперной». Старшая сестра Карлотты Эрнеста была певицей с отличным контральто. Две кузины, Джудитта и Джулия Гризи, тоже были известными певицами. Родная тетка – вокалистка, родной дядя – преподаватель пения… Казалось, и Карлотте дорога в певицы, ведь чистый и верный голосок у нее был уже в детстве. Но она хотела танцевать. В семь лет ее отдали учиться в известную академию «Ла Скала». Там можно было получить отличное образование – ведь балетная труппа «Ла Скала» была одной из самых старых постоянных балетных трупп мира, и молодое поколение обучали очень хорошо. В десять лет Карлотта уже танцевала в кордебалете, исполняла роль Благочестия в балете «Гипермнестра». В четырнадцать лет она сопровождала свою семнадцатилетнюю сестру Эрнесту в турне по Италии: Эрнеста пела, Карлотта танцевала. Неаполь был частью этого турне, и там в 1834 году Карлотта встретила талантливого и известного французского танцовщика и хореографа Жюля Перро. Похоже, он полюбил ее с первого взгляда. И ничего удивительного – вот как описывал ее впоследствии Теофиль Готье: «Молодой, чистый голос, абсолютный слух, легкая поступь, безукоризненно точные движения, нежный и простодушный взгляд голубых глаз – такой осталась Карлотта Гризи в памяти светских людей и журналистов. Карлотта Гризи легка и целомудренна, как Тальони, жива, весела и точна, как Эльслер; кроме того, у нее есть неоценимое преимущество: ей всего двадцать два года, и она свежа, словно цветок в утренней росе». Ей же природа подарила прелестную внешность. Современники восхищались: единственный грим, который знало лицо Карлотты, – волнение во время танца. Румяна были не нужны ей – ими балерина подкрашивала свои туфельки, когда те казались ей чересчур бледными. Карлотта стала ученицей Жюля Перро. Он посвящал ей все свое время, и когда Карлотте исполнилось шестнадцать – это была уже сложившаяся балерина. В 1836 году Перро устроил ей дебют в Лондоне, в 1837 году – в Париже. И тогда же появилась на свет их дочь Мари-Жюли. Было ли венчание – неизвестно. Потом Перро повез Карлотту по Европе – она пела и танцевала в Лондоне, Вене, Мюнхене, Милане. А в это время молодой писатель Теофиль Готье покорял Париж стихами и создавал теорию «искусства для искусства», которая стала программной для группы поэтов «Парнас». Но что может быть прекраснее, одухотвореннее и бесполезнее оперы и балета? Неудивительно, что романтик Готье влюбился в Эрнесту Гризи и женился на ней. Наконец Перро привез Карлотту в Париж – штурмовать Оперу. На сей раз он пользовался поддержкой языкастой французской прессы, в которой Теофиль Готье был один из главных заводил. Общими стараниями Карлотта Гризи была принята в Оперу в 1841 году. Она отлично понимала, как много значит для нее поддержка Жюля Перро, и настояла на том, чтобы ее друг, изгнанный из Оперы по капризу Марии Тальони, был там восстановлен. Любила ли она его? Должна была любить – этот человек, которого прозвали Кобольдом за сходство с уродливым горным гномом, сделал для нее все возможное и невозможное. Но она, кажется, хотела иного – чтобы он остался учителем и товарищем, а сердце можно было отдать кому-то другому. В Париже, оказавшись в центре внимания, она могла выбирать среди самых богатых и самых талантливых. К тому же в нее влюбился Готье. А самой ей больше пришелся по душе человек, который был прямой противоположностью Жюлю Перро, – красавец Люсьен Петипа, балетный аристократ, холодноватый и академичный, в светской жизни – щеголь «du comme il faut». Это был старший брат Мариуса Петипа, который тогда выступал в провинциальных театрах и блистал в ролях байронически страстных и необузданных плебеев. Готье придумал сюжет балета «Жизель», Перро поставил все танцы для главной героини, Люсьен Петипа исполнил партию вероломного графа Альберта. Театральный Париж, от которого ничто не укроется, с любопытством следил за этим любовным четырехугольником. Балет, как потом писали газетчики, создавался несколькими влюблёнными мужчинами с целью «служить витриной для талантов одной молодой балерины». Этот балет должен был превзойти популярность программного романтического балета «Сильфида», поставленного Филиппо Тальони для своей дочери Марии Тальони. Так и получилось. Мягкость и изящество французской школы танца соединились у нее с виртуозным блеском и техникой итальянцев. Танцы Карлотты, поставленные Перро, отличались парящими прыжками, сильными и легкими полетами. Такой была и ее Жизель. И балет, и Карлотта Гризи имели грандиозный успех. Критики объявили, что «Жизель» – величайший балет своего времени. Они также сразу возвели в статус звезды Карлотту Гризи. Теофиль Готье описал танец Карлотты, как «искренний, естественный и искрящийся жизнерадостностью и весельем». Жалованье Гризи начало быстро расти от 5 000 франков до 12 000 франков в 1842 году и до 20 000 к 1844 году с дополнительными гонорарами за сольные партии. Тогда же в ее отношениях с Перро случился кризис. Кто и в чем был виноват – уже не понять. Одни называли Теофиля Готье, другие – Мариуса Петипа. Вскоре после премьеры балета Жюль Перро оставил Оперу и Париж, уехав в Англию. Причины могли быть две – неверность Карлотты и интриги его соавтора-хореографа Каралли. Ведь, хотя все хореографические партии Жизели поставил Перро, вся слава досталась Каралли, воспользовавшемуся неопределенным и «скрытым» положением Перро и присвоившему себе всё авторство в хореографии балета. Карлотта осталась в Париже. Но ненадолго. Очевидно, тот, кого прозвали Кобольдом, был ей необходим больше, чем она думала. И вскоре Карлотта появилась в Лондоне. Необыкновенный успех «Жизели» подразумевал, конечно, международные её постановки. Начало им положила состоявшаяся уже через год, в 1842 году, премьера в Лондоне. Балет анонсировался как «трагическое, мелодраматическое, хореографическое, фантастическое предание» и получил название «Жизель, или Призрачные ночные танцовщицы». Теперь на афише балета стояло имя Жюля Перро, а сам он танцевал вместе с Карлоттой. Были ли их отношения отныне лишь деловыми? Об этом ничего не известно. С 1842 года Карлотта во время своих отпусков в парижской Опере постоянно и успешно гастролировала в Лондоне вместе с Перро. Она танцевала в балетах «Пери» (1842), «Эсмеральда» (1844), «Полька» (1844), «Суд Париса» (1846). Особенно примечательным было её участие в специально созданном Перро балете, знаменитом па-де-катр для четырех известнейших балерин своего времени (и не только своего): Карлотты Гризи, Марии Тальони, Люсиль Гран и Фанни Черрито. Премьера его состоялась 12 июля 1845 года в присутствии королевы Виктории – постановка, собственно, и создавалась как заказ к августейшему посещению. Последний раз Гризи танцевала в Париже в 1849 году в балете «Пито – мица фей» на музыку Адана. Хореография принадлежала вновь Перро, и это, как полагают, было его самой прекрасной работой. Карлотта танцевала в Лондоне до 1851 года, затем она присоединилась к Жюлю Перро в Санкт-Петербурге, в России, где он занимал должность главного балетмейстера императорского театра. Гризи танцевала «Жизель» в Большом театре, убедив взыскательную публику своей интерпретацией роли, хотя первая исполнительница Жизели в России, Фанни Эльслер, создала ей серьезную конкуренцию. Перро поставил для неё балеты «Наяда и Рыбак» (1851), «Война женщин» (1852), «Газельда» (1853), в которых она снискала большую любовь российских зрителей, но до парижских триумфов было далеко. Гризи танцевала в России с 1851 по 1853 год – пока не уехала в Варшаву с крупнейшим польским магнатом князем Леоном Радзивиллом. Кажется, она намеревалась продолжать танцевать в Варшаве, однако князь убедил её оставить сцену в то время, когда она находилась в расцвете своего таланта и на пике своей славы. В 34 года Карлотта Гризи покинула сцену и обосновалась в Швейцарии близ Женевы, чтобы последующие 46 лет провести тихо и уединенно в мирной отставке. В 1853 году у неё родилась дочь Леонтина от Радзивилла, с которым, однако, они не поженились и расстались через некоторое время. В её уединении её навещал Теофиль Готье – он оставался женатым на её сестре, а Карлотта оставалась его последней большой страстью до самой смерти. Карлотта Гризи скончалась 20 мая 1899 года, за месяц до своего 80-го дня рождения. Её кончина прошла почти незамеченной. Д. Трускиновская

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi

Школьник: Carlotta Grisi



полная версия страницы